Tags: Фрост

alsit

ОЧЕРКИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ Т.2 ГЛ.15

Сладкая боль поэзии Р. Фроста в русских переложениях


В журнале «Интерпоэзия , https://magazines.gorky.media/interpoezia/2020/4/sladkaya-bol.html появилось некое новое прочтение гениального американского поэта Р. Фроста.  И можно было бы не обратить на это внимание, мало ли что публикуют в этом провинциальном журнальчике на обочине литературы под редакцией А. Грицмана, если бы автором удивительной интерпретации не оказался очень неплохой поэт Санджар Янышев, которому лучше бы не браться за переложения поэта, природа творчества, которого ему непостижима совершенно. Там же приложены поэтические рассуждения поэта, объясняющие, почему и как эти две параллельные никогда не пересекутся ни в геометрии Эвклида, ни в какой иной геометрии и почему русские поэты, читающие Фроста в упор его не видят.
«Об этом я думал, читая в десятый или в сотый раз THE ROAD NOT TAKEN («…А дальше дорога развилку дала»). Стихотворение, в котором история о двух лесных тропках явилась мне метафорой с двумя прямыми. И финал «…and that has made all the difference», который я перевел «…а разница — набежала с годами», получился именно об этом: кажущиеся параллельными… в конце… друг друга не видят. Вот так и получается, что, даже переводя стихи давно ушедшего поэта, мы говорим о своем. Изнутри своего мира, своего времени. Перевод — лучший способ прочитать стихотворение: со-бытие через присвоение».
Тем не менее, переводя стихи чужие, следует говорить не о своем, как делали Пастернак и Маршак и сотни других «присвоителей»,  а о том, что сказал сам поэт, автор оригинала. Но и иное присвоение, еще просто воровство, караемое уголовным кодексом литературы. Ибо ни в коем случае нельзя переводить « и в этой незначительной разнице все дело» , как «…а разница — набежала с годами», в первом случае речь идет о том, что между добром и злом если разница и есть, то она минимальна, но именно благодаря этой ничтожной малости мир еще существует, а во втором случае переводчик сообщает глупому читателю журнала «Интерпоэзия», что к старости начинаешь различать разницу между дорогами, что суть поэтическая банальность с Фростом не совместимая, как гений и злодейство.
См здесь: https://alsit25.livejournal.com/11240.html
Если опять не прибегать к высказываниям И. Бродского о поэзии Фроста, русскому уму непостижной, то можно добавить к ним то, что суть поэзии Фроста в недосказанном, в подтексте, и который, тем не менее, читается вполне легко и однозначно. Причем, сам Фрост прибегает к минимальным средствам, для того чтобы читатель понял его замысел.
Янышев упоминает рецензию на его безобразия ««Любовь к Фросту должна быть свободной, иначе нельзя»,— пишет мне подруга, американская славистка Наоми Каффи, счастливо обозвавшая мои фрострации «парафростом».
Да, это точное определение, если вспомнить новояз - «параолимпийские игры» спорт для инвалидов пера, и далее он вполне поэтично описывает свои ассоциации при прочтении «Остановки зимнем вечером в лесу», после чего сразу понятно, что так и переводить будет, навязывая американскому фермеру русскую систему поэтического земледелия выжженной земли на авось. Ибо свобода дело хорошее, но свобода без предела, это тот же русский беспредел. А в случае переводов Янышева из Фроста вообще отдает насилием в самых извращенных формах. См здесь: https://alsit25.livejournal.com/465119.html
Ну вот, например. Это уже пишет зэк повторник с татуировкой на пальцах и отписав маме, что не забуду ее.
ПТАШКА

Летела бы, что ли, куда-нибудь, чем
Всю ночь верещать под окном ни о чем.

Ну, я шуганул ее, чтоб не пела,
Одним хлопком (веришь, накипело!);

А после подумал: чего это я? –
Будто под хвост угодила шлея…

И в целом: как-то неправильно вот
Так затыкать чьей-то песне рот.


Лексика для Фроста более чем удивительная, но именно таким кажется огороднику Янышеву американский фермер. Неправильно это вот! Написал бы - нах птичка, и весь Фрост…

Но вот другое удивительное стихотворение Фроста –
I’M going out to clean the pasture spring;
I’ll only stop to rake the leaves away
(And wait to watch the water clear, I may):
I sha’n’t be gone long.—You come too.
I’m going out to fetch the little calf       5
That’s standing by the mother. It’s so young,
It totters when she licks it with her tongue.
I sha’n’t be gone long.—You come too.

Я выхожу, чтоб очистить родник на пастбище,
И остановлюсь у него только для того, чтобы сгрести листья.
(И может постою там, смотря, как вода становится чистой)
Я ненадолго – Ты иди со мной тоже.

Я выхожу, чтоб привести теленка,
Который стоит около матери. Он так молод,
Он дрожит, когда она лижет его,
Я ненадолго – Ты иди со мной тоже.

Проще некуда, однако сказано много. Если читать эти стихи в контексте метафизическом. Вспоминая одну из дорог в стихотворении «Две дороги». Или высказывание Маленького Принца о том, что на планете необходимо выпалывать сорняки постоянно. Это метафора фермерская, так сказать, но иной сельскохозяйственной культуры. И, конечно, в скобках Фрост опять отсылает к двум дорогам, ибо, может, и не будет он глядеть на чистую воду, а сразу пойдет или за теленком, или к человеку, которого он зовет принять участие в обыденности. Осталось выяснить какова природа дрожи теленка в виду появления переводчиков вроде Янышева, возможно, это страх гибели на пастбище где родники загажены листьями дурной поэзии. Ибо вот что нам предлагает крестьянин Янышев:

ПАСТБИЩЕ

Я лишь слегка почищу наш родник:
Листву пограблю; только постою,
Как чист – понаблюдаю на краю.
Я скоро. Тоже приходи.

Ясное дело, что особенно он трудиться не собирается, уберет пару листиков и побежит переводить Фроста после грабежа листвы. А если вспомнить, что вода еще и отражает поэта, то здесь поэт любуется своей чистотой в недоделанной работе очищения вод, где над ними витают уродливые Слова.

Я за теленком только – и назад.
Он там стоит под мамкой, и одно,
Кажись, дыханье валит его с ног…
Я скоро. Тоже приходи.

Кажись, тут под мамкой сказано слишком сильно, если, конечно, не сам поэт дышит суховеем поэзии, пахнущей дурно.
alsit

Р. Фрост Домашние похороны.

Он видел ее с нижней ступеньки,
А она его не замечала.
Глядя в непонятном страхе,
Она ступила с оглядкой и вернулась,
Чтобы опять взглянуть. Он спросил
Подойдя ближе: «Что ты там видишь
Сверху всегда? - ибо мне надо знать».
Она обернулась и вжалась в платье,
Ужас на лице сменился скукой.
Он переспросил «Что ты там видишь?»,
Напирая, пока она не съежилась.
«Я же узнаю – ты должна, милая».
Она, не шевелясь, отказала ему.
Молча, она позволила взглянуть,
Зная, что он ничего не увидит,
Слепец; и он долго не видел.
Но вдруг прошептал, «О», и снова, «О».

«Что …там?», спросила она.

                   «То, что вижу».
«Не видишь», оспорила она. «Что?»

«Понятно, что не увидел сразу.
Никогда не замечал отсюда.
Надо привыкнуть – вот в чем дело.
Этот погост, где все наши лежат!
Так мал, что вмещается в окошко.
Не больше нашей спальни, не так ли?
Три камня из сланца и мраморный.
Плечистые плиты под солнцем
На склоне. Мы не вспоминали
эти.
Понятно это не камни, но насыпь
Над ребенком…»

                   «Нет, нет», вскричала она.
И, сжавшись, проскользнула под рукой
Его на перилах, поспешила вниз.
Потом взглянула угрожающе, он
Спросил дважды, приходя в себя:
«Нельзя говорить о потере ребенка?

«Не тебе! Где шляпа? О, не надо!
Мне надо выйти. Подышать воздухом.
Не знаю, наверно никто не может.
«Эми! Стой, гулять сейчас не время.
Послушай, я не буду спускаться».
Сев, он упер подбородок в кулаки..
«Я хочу спросить тебя о чем-то».

«Ты не умеешь спрашивать».

                                      «Помоги».
Вместо ответа она тронула щеколду.

«Мои слова часто оскорбляют.
Уже не знаю, как мне говорить,
Чтоб ты не обиделась. Но я научусь,
Получится, может. Не знаю – как.
Мужчине надо же уметь хоть чуть
Не быть мужчиной с вами, дамы.
Давай я буду держать себя в руках,
О чем бы ты не заговорила.
Хотя мне не по душе разлад любящих,
Двое без любви без того не обходятся,
Но двое в любви с ним не уживаются.
Она чуть двинула щеколду. «Не… уходи.
Не выноси это в такое время.
Мне скажи, если это от мира сего.
Впусти меня в свое горе. Я не похож
На тех, кто, видя, как ты стоишь здесь,
Одна, не поймут тебя. Дай мне шанс.
Думаю, что ты уже чуть отошла.
Но почему ты решила, что в этой
Утрате матерью первого ребенка,
Не найдешь поддержки – в любви.
Ты поймешь, что памяти о нем хватит…».

«Опять глумишься!»

                         «Да нет же, нет же!
Ты злишь меня. Я спущусь к тебе.
Боже, что за женщина! Уже нельзя
Вспомнить свое умершее дитя».

«Ты не можешь, не умея вспоминать.
Что ты чувствовать, когда копал
Сам - как ты можешь? – его могилку.
Я глядела из этого самого окна,
Как лопата там взлетала в воздухе,
Просто так, просто так, и облегченно
Падала на холмик у той ямы.
Думала -
Кто он? Не узнала тебя.
Я сползала по лестнице и назад,
Глянуть, а лопата еще летала.

И ты вошел. Я услышала голос
В кухне, громкий, и не знаю зачем,
Но пошла увидеть своими глазами,
Ты мог сидеть там в обуви с грязью
Из могилы твоего же дитяти
И говорить о чем-то обыденном.
Ты поставил лопату у стены
Около входа, и я видела ее».

«Я помру от смеха, если так помирают.
Я проклят, Боже, хоть не верю в проклятия».

«Я могу повторить каждое твое слово:
«Три туманных утра и дождливый день
Сгноят и прочный березовый забор».
Подумай, в такое время, такие слова!
Какая связь между гниением дерева
С тем, что случилось в темной гостиной?
Тебе нет дела!
Лучшие друзья
Сопроводят к смерти, такой ранней,
Но могут и не прийти вообще.
Нет, когда заболеваешь смертельно,
Ты один, и умираешь совсем одиноким.
Друзья притворятся, что с тобой до могилы,
Но как ты - там, они уже думают о другом,
И скорее бегут к прежней жизни
И живым, к тому, что понятно им.
А мир – это зло. Я бы так не страдала
Если б могла изменить его. Но не могу!»

«Ну вот, высказалась, и тебе получше.
Ты никуда не пойдешь. Закрой дверь.
Любовь из нее вышла. Пусть будет так.
Эми! Кто-то едет по дороге!

«Ты…о, и на этом все? Я должна
Хоть куда из дома. Как ты смеешь…»

«Если…ты…уйдешь». Она распахнула дверь.
Куда тебя несет? Сначала скажи, куда.
Я пойду за тобой, и верну силой.
Верну…»


Оригинал:

https://www.poetryfoundation.org/poems/53086/home-burial


Приложение: Из лекции И. Бродского о Р. Фросте, где он рассуждает об этом стишке.

https://brodskiy.su/proza/skorb-i-razum/2/
alsit

Р. Фрост Клочок старого снега

Старого снега клочок в углу,
Догадался бы всяк другой,
Что газета ветром унесена,
 Найдя под дождем покой.

Испещрён он грязью, как если бы,
      Петит по нему гулял -

Новости дня, их забыл я давно,
   Если вообще читал.

Оригинал :

https://poets.org/poem/patch-old-snow
alsit

Очерки русской культуры Том 2 глава 9

Новые исследования в теории перевода или реквием по культуре, которую мы потеряли

  Автору этих очерков приходилось читать всякое, и вразумительные тексты, и полную ахинею, однако, то, с чем пришлось столкнуться в когда-то уважаемом журнале «Новый Мир», затмевает даже иные публикации в органе, целиком посвященном «Иностранной Литературе». Тут вспоминаются реплики туповатых сетевых собеседников, когда они отвечают на высказывание, опровергающее исходное положение - «Ты чо курил?». Ибо в данном случае это первое, что приходит в голову. Опус принадлежит перу поэта и поэта-переводчика, лауреата премии А. Белого в номинации «перевод» Алеши Прокопьева (это  лит. псевдоним Алексея Прокопьева, видимо), и нам уже приходись говорить о несколько странной природе его собственного творчества, но здесь эти странности получают теоретическое обоснование и тем интересны.  Что там клубится подспудно в творческих кулуарах подсознания. А он еще руководит лит. семинаром художественного перевода в Лит институте… Посмотрим же на его художества.

Предполагается, что наша аудитория пройдет по этой ссылке:

http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2020_7/Content/Publication6_7514/Default.aspx

Итак, - За мной читатель!

Начинается сей труд с такого положения:

… давно уже понятно, что в становлении т. н. «оригинального» стиха участвует перевод. (Или, точнее любое стихотворение есть перевод. Вопрос: где источник?)  Как и тот факт, что тезис Жуковского  о  переводчике «сопернике» или «рабе» давно уже не релевантен , принадлежит истории осмысления этого феномена, и поэтический перевод, сказав себя как стихотворение, становится оригиналом по отношению к исходному тексту. Совсем недалеко исторически от нас отстоит размышление о совершенном якобы переводе, когда стирается грань-между исходником и получаемым пакетом его сообщений на ином языке: переводить якобы надо так, чтобы стал непонятно, где перевод, а где оригинал. »

Выделенный жирным шрифтом пассаж уже отдает интеллектуальным сходняком или информационным мышлением, не говоря уже о языке, которым мог бы говорить Железный Дровосек. Что касается «релевации», то это вряд ли, ибо года четыре тому на Международном съезде переводчиков была целая секция, посвящённая этой проблеме. Участники ни до чего не договорились, хотя один доклад там действительно закрыл эту глупую тему. Остальные мысли в приведенном фрагменте смысла вообще не имеют. Насколько же поэтичней мысль о переводчиках – почтовых лошадях Просвещения…Хотя здравая мысль там есть – переводное стихотворение должно прочитываться не как некий условно-художественный текст, а как стихотворение, сразу написанное на языке перевода, причем закрыв рукой фамилию автора, будто его написал русский поэт, гениальный или хотя бы выдающийся, отличимый от миллионов версификаторов банальности. Под которым подписался бы сам автор, прочтя его в обратном переводе.

   Собственно говоря, обсуждаемый научный труд основан на программных положениях среднестатистического поэта М. Степановой, которая изредка тоже грешит переводами и, в частности, переводит практически непереводимого поэта е. каммингса.

«Начнем поэтому с программных положений М. Степановой, к переложениям ее вернемся позженачинает Прокопьев.

Вот эти тезисы:

«1.В этой рамке между переводом, оригиналом, вольным переводом, подражанием , заимствованием, стилизацией, аллюзией нет особой разницы: все они занимаются переброской единого сообщения на длинной временной дистанции».

«2. Но мне сейчас важна мысль о дословесном или внесловесном существовании стихов, мысль, страшно освобождающая от всякого рода мечтаний об авторстве как собственности (или надежд на него). Никакая "манера", никакое я не выстоит в условиях эксперимента, который начинается с того, что все слова могут быть заменены совершенно другими. Любое стихотворение оказывается не больше и не меньше , чем отражением предыдущего или предыдущих; можно взять и написать стихотворение Стиви Смит или Гёте, которое не будет совпадать с оригиналом ничем, кроме контура или позвоночника - последовательности внутреннего движения. Точность упраздняется во имя естественности; вернее, она оказывается одним из множества доступных выразительных средств -наряду с другими возможными».

  Первый тезис, если похерить псевдо-научную стилистику изложения, означает только одно на человеческом языке - все что не напишешь по поводу оригинала, выдавая текст за перевод, то и хорошо. Какая-то информация о соседней культуре проползет в мозг читателя, даже если что и разобьется во время швыряния текста на длинной дистанции тудое – сюдое.
  Что касается тезиса второго, то тут трудно что-либо сказать, ибо смысла он не имеет никакого, если автор этой бессмыслицы не защищает естественность своего текста,  полагая, что самому автору перевода диктует то же божество,  что и автору оригинала. Или другими словами, это очередная апология переводческой графомании.
Однако, тут автора рецензируемого эссе что-то торкнуло и появляется третий тезис:

«Мы добрались до постановки вопроса. (Не факт, что на него будет дан ответ. Но вопрошание бывает важнее.) Итак: Авторство. На протяжении 200 лет ставились, наглядно изменяясь, такие вопросы: XVIII - XIX век: зачем поэты? ХХ век: зачем поэты в скудную эпоху? XXI век: зачем авторство в скудную эпоху? Первая формулировка отсылает к Гёльдерлину, вторая к Хайдеггеру. Третья, собственно, есть та, что остро встает именно в наше время.
как?
Она может переформулироваться в таком виде: возможно ли авторство и если возможно, то как? Понятно, что мы всегда отличим Марию Степанову от Михаила Айзенберга , Юлия Гуголева от Льва Рубинштейна , Марию Галину от Аркадия Штыпеля , вопрос, как, из чего , каким образом, каким путем, благодаря чему, посредством чего сложилось это отличие? Речь не о ставшем, а о становлении. В эпоху всеобщей и принципиальной (не)переводимости. То, что мы можем их отличить, доказывает только вариативность письма и инвариантность авторства»

 Проблема эта скорее всего высосана из пальца, посему ее автору сформулировать не удалось. Тем, не менее, утверждая непереводимость в эпоху, далее речь пойдет о переводимости на якобы лучших примерах ее. Обращает внимание перечисление поэтов уровня шестнадцатого, исключая разве что Айзенберга, но, видимо, это круг поэта-переводчика, где думают подобным образом. Хотя переводы Штыпеля, например, из Шекспира, отличить от других аналогичных трудно, они на редкость дурны, как и у десятков соперников Барда. Последняя фраза в приведенном пассаже, впрочем, совершенно абсурдна своей инвариантностью, куда ни ткни,

   Ну хорошо, а что показывает опыт, как доказательство этого филологического бреда? И тут вводится тяжелая артиллерия – латынь.  Появляется парадигма - «prepertua translatio», но автор почему-то переводит эту фразу неверно, в символике той же станции. Вполне подошло бы и fellacio или fellatio…  И обращается к многострадальному стихотворению Р. Фроста «Остановка зимним вечером в лесу», на это раз в «переводах» Л. Оборина, Ш. Крола и Г. Дашевского. И определяет авторов, как станционных смотрителей в контексте дурной метафоры станции.  Но это еще цветочки.  Прокопьев в соответствии с теорией полагает эти три текста равнозначными по художественной ценности и конгениальными оригиналу, характеризуя трех поэтов, как «poeta faber», «poeta doctus» и «poeta vates». Хотя этимология vates отсылает к безумию. Тем не менее, создается впечатление, что перед нами предстанут три храма – романский, готический и в стиле Гауди. Или сейчас мы прочтём Вергилия, Горация и Проперция в равных пропорциях. Их «исходники». И что же? А предстают покосившиеся нужники на задворках Империи.
   Например, текст Оборина кошмарен по форме и дик по содержанию.
Достаточно привести эти две гениальные находки - «моя лошадка, снег почуя, не понимает, зачем хочу я здесь стоять в самый темный вечер в году» и финальные знаменитые строки, повторенные Фростом дважды, но в таком исполнении - «подожди немного, отдохнешь и ты».  Ну ладно Пушкин, на него все валить можно, но зачем в эту кашу еще и Гете совать в переводе Лермонтова? 

«черезвычайно мастеровит, просодия исходняка, мыслит конструктом», хвалит Прокопьев это уродство и вдруг ему приходит в голову еще и Г. Иванов про «отвратительный вечный покой»… и это в стишке наполненном благоговением при стоянии пред Богом однажды в лесу.

   Шломо Крол, по крайней мере, сохраняет ритмику оригинала, но почему-то не знает, что лес и бор не одно и то же или прыгает от одного «исходняка» к другому. Смущает так же фраза «чей это лес не видно мне, его (леса) деревня в стороне не видит он (лес), как снежный бор я наблюдаю в тишине. Потом лес вообще превращается в чащу. И кончается стишок каламбуром – верну долги… как долог путь (пока усну). Но тут хоть смысл какой -то есть.  Крол - ученик школы Века Перевода и Прокопьев млеет от восторга в виду «эквилиниарности, эквиритмичности» и даже таинственной «эквипотенциальности» этого текста. Или как он пишет эквикинетически - «это как всякая вещь в себе требует пиетета, прорывов в ней мало...» и это правда, Крол представил текст эквиимпотентный.

 Предлагаем читателю самому насладиться третьим вариантом поэта-мудреца, он ничуть не лучше двух остальных. Хотя бы рифмами –конечно /темнейшей или меня/ шелестя. А также последующим бредом Прокопьева по поводу этих трех текстов. Хотя он же отмечает, с трудом ворочая языком: « Авторство первого спорно.. авторство второго минимально, авторство третьего очевидно», или переведя на человеческий язык , Прокопьев все таки выделяет вариант Дашевского, догадавшись, что Оборин стихов писать не умеет, а Крол чуть-чуть.
   По крайней мере, здесь подтверждается наш тезис, что только скудный умом переводчик-графоман полагает, что переводим любой поэтический текст.

  Однако на этом диссертация не кончается, ибо безумное литературоведение переходит к другому поэту, который тоже в принципе не переводим, как и Фрост, если прав Бродский, сказавший о Фросте, что не переводим, ибо не имеет аналогов в русской поэзии и ментальности. А именно к Хопкинсу (оригинал приведен в «исходняке»).


Я проснулся и почувствовал шкуру мрака, не дня,
Что за часы, О что за черные часы мы растратили
Ночь! Что там, сердце, ты видело, какими путями шло!
И больше требовательного в еще продолжающемся запоздании света.
Со свидетелем я говорю это. Но, говоря часы,
Я подразумеваю годы, жизнь. И мои жалобы
И плачи бесчисленны, плач мой подобен мертвым письмам
К любимейшему ему, который живет, увы, далеко.

Я желчь, я икота. Самое горько и глубокое предписание
Горечь вкушала меня, мой вкус был мной,
Во мне кости, наполняя плоть, кровь моя переполнила проклятие.

Самозакваска духа кислит дурное тесто, я вижу
Утраченное и ему подобное, и тогда их кара, пока
Я есть, на мне, их потеющие самости, но и похуже.

     Что можно сказать по этому поводу? Если начало сонета перевести можно, ибо там отдает Целаном (которого Прокопьев перепирает крайне плохо) или Рильке, поэтами вполне переводимыми, то вторая половина сонета уже вряд ли поддается переводу, поскольку протопоп Аввакум стихов не писал в божественном рвении. Но можно прозой.
alsit

Р. Фрост Раз и навсегда, нечто

Меня высмеивают, видя на коленях у сруба
Колодца, спиной к свету, винят в том,
Что вижу не дальше уровня воды
Возвращающей мне с поверхности
Образ меня в небесах богоподобного
Выглянувшего из венца папоротника.
Раз, когда я тянул цепь через сруб
Я распознал, как и думал, за образом,
Через образ, нечто белое, смутное,
Нечто большее, чем глубь – и упустил образ.
Вода упрекнула слишком чистую воду.
Одна капля упала с папоротника, и, глянь,
Рябь возмутила что бы там ни было на дне,
Замутила, разрушив. Что за белизна там была?
Истина? Камешек? Раз и навсегда, нечто.

Оригинал:

https://www.poetryfoundation.org/poems/44264/for-once-then-something
alsit

Очерки русской культуры т 2, гл. 5

Остановка вечером в журнале «Новый Мир»


В «Новом Мире» опубликованы два новых перевода многострадального шедевра Р. Фроста «Остановка зимним вечером в лесу».

https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2020/4/stopping-by-woods-on-a-snowy-evening.html

Мы уже обсуждали вопрос переводимости этого поэта на русский язык нпр. здесь https://alsit25.livejournal.com/11240.html, основываясь на высказываниях И. Бродского, повторим их опять:

Бродский : Русский поэт стихами пользуется, чтобы высказаться, чтобы душу излить. Даже самый отстранённый, самый холодный, самый формальный из русских поэтов... Почти вся современная поэзия своим существованием обязана в той или иной степени романтической линии. Фрост совершенно не связан с романтизмом. Он находится настолько же вне европейской традиции, насколько национальный американский опыт отличен от европейского.
Волков : И что вы видите в этом специфически американского?

Бродский : Колоссальная сдержанность и никакой лирики. Никакого пафоса. Всё названо своими именами... В протестантском искусстве нет склонности к оцерковливанию образности, нет склонности к ритуалу. В то время как в России традиция иная. Вот почему так трудно каким бы то ни было образом поместить Фроста в контекст русской литературы. Вот почему мироощущение Фроста, а вслед за мироощущением и его стих настолько альтернативны русскому. Он абсолютно другой.


Вот еще:

Бродский: Русскому человеку Фроста объяснить невозможно , совершено невозможно, Единственная русская параллель Фросту, которая мне сейчас приходит в голову, это белые стихи Ахматовой, ее «Северные Элегии»…                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                  

Но графоманы переводчики упорно опровергают эту истину. В преамбуле А. Штыпеля к переводам в публикации они названы «профессионалы и любители». Интересно, кто из них профессионал? Если все переводы дурны.
Переводчик А Штыпель, известный тем, что перевел сонеты Шекспира ничуть не хуже других претендентов на верную интерпретацию их ( а этот перевод в соавторстве с М. Галиной) сопроводил текст размышлениями о стихотворении, где сказано нечто удивительное, а именно, что стихотворение это - загадочно. В то же время разгадке его посвящено уже столько страниц, что количество их превышает, пожалуй, количество страниц в полном собрании Р. Фроста и никаких загадок не осталось, тем более, что ничего загадочного в нем нет, как и во всяком стихотворении, если уметь читать стихи.
.
Whose woods these are I think I know.  
His house is in the village though;  
He will not see me stopping here  
To watch his woods, fill up with snow.  

Чей этот лес, думаю, я знаю.
Хотя его дом в деревне.
Он не увидит меня, остановившегося здесь,
Чтобы посмотреть, как лес заполняется снегом.

Англоязычный читатель, понимающий, о чем пишет Фрост обычно, сразу понимает, что лес этот, как и все мы, принадлежит тому, кто его (и нас) создал до всеобщей секуляризации. А переводчик, понимающий, что Фрост не переводим, увы, понимает, что слово watch еще означает – присматривать, сторожить, что и объясняет загадочные последние две строчки, т.е. какова обязанность оказавшегося в лесу. Кстати, Штыпель ошибся в подстрочнике, woods это лес, а не леса, лес конкретный, где остановился этот человек.  Но пишет, что загадочность вызвала тревогу у соавторов, и они пытались передать ее как «тихий ужас»,  видимо перепутав Р. Фроста со С. Кингом или Кинг Конгом. И завершает он размышления пассажем удивительнейшим - «Перевод стихов – это всегда искусство компромисса между воспроизведением формы и точностью содержания…».  Да, компромиссы неизбежны, но другие, а не меж формой и содержанием, ибо нельзя же сказать, что стихотворение Штыпеля бессмысленно, но хорошо по форме, а стихотворение Галиной бесформенно, но осмысленно и похоже на человеческую речь.  Или другими словами соавторы полагают переводное стихотворение «недостихотворением, а перевод жанром условным. Результат не замедлил сказаться.

Я знаю, кто хозяин чащи.
Но он издалека глядящий,
Не различит меня в лесах
Глядящего на снег летящий.

Пугающая переводчиков поэзия превратилась в дурной каламбур с шипением буквы Щ но по образцу эстрадного творчества:

Ах вернисаж ах вернисаж
Какой портрет какой пейзаж
Вот кто-то в профиль и в анфас
А я смотрю смотрю на вас..


Далее еще забавней:

Лошадку разбирает страх:
Зачем мы стали здесь впотьмах.
У этой пущи черно-белой
В ее негреющих мехах,

Чаща становится пущей, но пуще того, уподобляется, видимо, «Венере в мехах» садо-мазохостически расправляющейся с Р. Фростом.  Далее в этой переводческой вакханалии появляется «перепляс» и прекрасные леса без прикрас и крайне загадочные последние две строчки плюс послесловие М.Галиной об изымании оригинала из смыслового поля его. В конце, впрочем, она соображает про что это стихотворение, но ее соавтор считает эту «трактовку» натянутой. Что открыло им поле для бесконечного числа толкований Фроста без толку.

Ну, положим, соавторы к числу профессионалов не относятся и этот вариант можно отправить в мусор к вариантам Бетаки, Голя,  Дашевского, Караулова, Кружкова, Степанова , Топорова, Чухонцева итп. А ведь цвет русского стихотворчества, не говоря уже о литературоведении.

Но там же помещена «интерпретация» М. Амелина! Явно профессионал, если судить по его оригинальным стихам ( см. его публикацию в том же номере) или по интерпретации Катулла, которая, скорее всего, совпадает с интерпретацией самого Катулла. Хотя после этой публикации ни в чем нельзя быть уверенным. Он тоже много говорит о таинственном смысле стихотворения и зачем-то привязывает его к биографии поэта, к эпизоду о продаже яиц.  Но бог с ним, пути поэтической мысли неисповедимы, важен результат. Амелин пишет, что решился на пересоздание величайшего шедевра, когда заметил внутреннюю рифму – go к know и though и в том разгадка тайны давно понятной тысячам исследователям этого стишка. А именно, что поэт, остановившийся в мироздании, в темнейший вечер в году ответственен за него не меньше, чем Хозяин Леса. Упорно повторяя это снова и снова. И что же получилось?

А получилась очередная чепуха.

С владельцем леса я знаком:
Там у него в селенье дом;
Остановясь не на виду,
На снежный лес гляжу тайком.

Немедленно возникает вопрос, почему тайком? Каковы намерения путешественника? И это там, где на самом деле его интересует, как снег заполняет лес, что твои закрома.

Мой конь смекнул, чего я жду
Меж лесом и прудом во льду
Вдали от теплых стен и крыш
Мрачнейшим вечером в году.

В то же время у Фроста конь (а в подобном контексте конь совершенно неуместен, ибо должен быть русской тягловой лошадкой, Савраской) совсем не понимает намерений хозяина, полагая, что действие это queer - сомнительно, чудачество.

Он бубенцом нарушил тишь:
Опомнись, мол, что зря стоишь.

Прекрасные строчки наконец, но дальше!

Здесь хлопьев порх и ветерок
Слышны единственные лишь.

Этот «порх»… как не вспомнить «Пук Идей» другого соискателя на интерпретацию Фроста -  Г.М . Кружкова из списка любителей интерпретаций.

И бездарный финал, где обещанная внутренняя рифма появилась - «сном/знаком », а ведь перевод был затеян ради нее. И какой ценой? Появляется слово зарок (клятва, обет но русифицированные здесь) и что не совсем обещание, ибо пафосней, а пафос и Фрост две вещи несовместные.

Забыться сном еще не срок,
Забыться сном еще не срок

Там, где самые знаменитые строки английской поэзии гласят:

Мне еще идти мили и мили прежде чем я засну –
Мне еще идти мили и мили прежде чем я засну.

Разница видна?  Помимо семантики выражения «забыться сном», невозможного у Фроста.

Там же сообщается что в каком -то издательстве готовится Антология переводов этого стихотворения, где будут включены и эти два уродца. Это хорошая идея вероятно,
Вот что пишет тоже поэт и переводчик Лев Оборин:
Литературный критик Лев Оборин поделился с читателями «Горького» находкой: сборником плохой поэзии. Стихотворения настолько ужасны, что сами авторы расписались в неудаче.
Составителям сетевого альманаха «Двоеточие» Гали-Дане и Некоду Зингерам пару лет назад попалась в руки антология «Чучело совы» (The Stuffed Owl: An anthology of bad verse). На ее страницах модернисты Уиндем Льюис и Чарльз Ли собрали худшие образцы поэзии, когда-либо написанной по-английски.
alsit

Р. Фрост Захлопни окна

Захлопни окна, успокой поля –
Деревья, что ж, пусть молча гнут листву.
И птице днесь не петь, а если петь,
Я то переживу.

Не скоро снова разрастется топь,
Не скоро птица прянет до зари -
Захлопни окна, ветру не внимай,
Что ветр взболтал - смотри.

Оригинал:

https://www.bartleby.com/117/28.html
alsit

Дрозды - Р.Фрост и Т. Гарди

Р. Фрост Войди.

Когда к опушке я подошел,
Песня дрозда – внемли!
И если сумрак снаружи был
Мрак уже был вдали.

Для птицы летать слишком темно
С проворством ее крыл
Лучше бы на ночь ветку сыскать,
Но петь ведь хватает сил.

Умер последний солнца свет
На западе, как всегда,
Но жил он для песни еще одной
В этой груди дрозда.

Колонны мрак подпирали вдали
И дрозд пел на лету –
Словно звал кого - то войти
В стенания и темноту.

Но нет, я вышел лишь ради звезд
И во тьму не могу войти.
Даже если бы кто позвал.
Но не был я зван, поди.

Оригинал:

https://www.poemhunter.com/poem/come-in/



Т. Гарди Дрозд в сумерках

Глядел я, стоя у плетня,
Как хлад грядущей тьмы,
Затмить пытался око дня
Опивками зимы.
И, словно струны ветхих лир,
Стегали стебли твердь,
И мне казалось, что весь мир
Не мог себя согреть.

И свод небес - могильный сруб,
Ветр – плач за упокой.
Казалось, века стылый труп,
Лежит передо мной,
И древний пульс едва в нем тлел -
Зачатий и начал -
И будто каждый на земле,
Как я, бездушным стал.

Вдруг, сверху, там, где висла мгла,
Где нет ни гнезд, ни птиц,
Раздался гимн – и то была
Песнь счастья без границ.
Там старый дрозд, костляв и мал,
С взъерошенным крылом,
Отважный дух свой воспевал
В растущем мраке том.

Ничтожный повод, право, днесь
Для помыслов благих,
Начертан был вдали и здесь
На всех вещах земных,
И чтоб Надежды некий знак
Подать, наметив срок,
Который дрозд знал, вперив зрак,
Мне ж было невдомек.

Оригинал:

http://www.bbc.co.uk/poetryseason/poems/the_darkling_thrush.shtml
alsit

Р. Фрост Дар обретённый

Был нашим этот край, не краем мы.
Наш этот край был больше сотни лет
Пред тем, как мы его людьми. Был наш
В Вирджинии и Массачусетсе,
Но Англией колониальной был,
Владевшей тем, чем не владели мы,
Владело нами то, чем не владеем.
Нас ослабляло то, что мы таили,
Пока мы не нашли, что это сами мы
Таимся от страны, где мы живем,
И в сдаче тотчас же нашли спасенье,
Как будто мы сдавались, обретя
(Дары деяний суть деяния войны)
На западе неразличимый край,
И неописанный еще, и безыскусный,
Каким он был, каким он станет вновь.

Оригинал:

https://www.poetryfoundation.org/poems/53013/the-gift-outright
alsit

Р. Фрост Старик зимней ночью



Снаружи все темнело для него
Сквозь слабый иней разделенных звезд,
Что в комнатах пустых на окнах выпал,
И лампа в прошлое глядеть мешала
Его глазам, дрожа у самых глаз.
Мешала вспомнить, что его сюда,
К скрипучей комнате вел возраст.
И он, растерянный, стоял - вокруг
Одни бочонки, сам пугал он погреб,
Топчась там, снoва испугал, когда
Он вышел – ночь пугать снаружи.
Со всеми звуками ее, словно знакомый
Деревьев рев и сучьев треск обычный,
Но и не так, как комья в крышку гроба.
Он сам был  светом, больше никому
Там, где сидел, тревожась тем, что знал
Спокойный свет, потом и того меньше.
Луне он верил, той, какой она была,
Так поздно вставшей, той луне ущербной 
И, в случае любом, получше солнца,
Чтоб снега груз еще сдержать на крыше
И все сосульки на стене хранить.
И спал. Бревно в печи пошевелилось
Его встревожив, встревожился и он
И задышал спокойно, не проснувшись.
Старик – один – не может  содержать
Дом, ферму и деревни, если ж может,
То так, как он всей этой зимней ночью.

Оригинал:
http://www.bartleby.com/119/3.html