Tags: Оден

alsit

ОЧЕРКИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ ТОМ 2 ГЛАВА 18

На Смерть поэзии Одена и Йейтса



Поэзия, это искусство единственно верных слов, расставленных в единственно верном порядке.

         Пока что лучшего определения, чем это, данное Кольриджем еще не придумано. Если не считать высказывания Бродского о том, что она самая высшая форма нервной деятельности человека. Правда пользы от второго определения меньше, чем от первого, Лишние слова найти легче. Заметки эти появились после появления новой версии перевода стихотворения У. Одена «На смерть Йейтса» пера А. Олеара, хотя уже существовал перевод пера И. Бродского, но Бродский гений, а Олеар, хотя довольно профессиональный литератор, никакой не поэт, посему у него были все шансы перевести лучше, чем Бродский, переводчик с других языков довольно плохой.

      Информацию о поэте-переводчике А. Олеаре можно получить здесь - https://portal-kultura.ru/articles/books/andrey-olear-mne-dovelos-byt-i-brodskim-i-shekspirom-/
Или здесь - https://alsit25.livejournal.com/277190.html


И вот первое стихотворение из цикла.

Он исчез в глухую пору зимы:
Ручьи замерзли, аэропорты почти опустели
И снег исказил публичные статуи (общие законы)
Меркурий утонул во рту умирающего дня.
О все приборы согласны
(Что) день его смерти был мрачен и холоден.
Вдали от его смерти
Волки продолжали бежать по вечно-зеленым лесам.
Буколическая река бежала искушения модными набережными.
В оплакивающие его языках
Смерть поэта держалась подальше от его поэзии.
Но для него это был последний полдень сам по себе
Полдень санитарок и слухов.
Провинции его тела восстали,
Площади его разума были пусты,
Молчание вторглось в предместья,
Поток его чувств иссяк: он стал своими почитателями,
Теперь он рассеян по сотням городов
И полностью принадлежит незнакомым чувствам;
Чтобы найти свое счастье в иного рода лесах
И быть наказанным по другому закону сознания.
Слова мертвеца
Изменились в существенной части жизни,
Но в важности и шуме завтра
Когда маклеры ревут как звери на полу фондовой биржи
И нищие страдают, к чему они привыкли,
И каждый в камере самого себя, почти уверенный в своей свободе;
Несколько тысяч подумают об этом дне
Как человек думает о дне, когда он совершил нечто необычное.
О все приборы согласны,
Что день его смерти был мрачен и холоден.

     Любой человек, знающий наизусть всю поэзию Одена, как Бродский, поклонявшийся Великой Тени, как многие поклоняются теперь Великой Тени самого Бродского, включая автора этой рецензии, немедленно узнают характерные образы поэзии Одена.

     И провинции из сонета «Монтень», и антитезу оленям в «Падении Рима», и многочисленных нищих, отсылающих к царствию небесному и гимн Языку, Богу, которому поклонялись оба.

       И вот как этот текст преображается у Бродского:

Если начало еще похоже на оригинал, то дальше начинается некая сумятица речи.

река села бежала набережных модных.

Ну откуда русское село могло взяться в вотчине Йейтса? А если это все-таки село, а не пасторальная деревня,  то не отсылает ли нас поэт к Селу Царскосельскому, внося некий новый поэтический смысл?  Да и словосочетание «река села» несколько подозрительно, сделанное по кальке - море страны, озеро города или морда лица.

Уста скорбящие удерживали смерть
поэта от его стихотворений.

Это просто божественное и чуть двусмысленное косноязычие там, где у Одена вполне ясная божественная речь.

когда он был в себе: день медсестер и слухов;
губернии тела глухо восставали,

      Быть не в себе, как известно, быть сумасшедшим, обратное означает здравый ум, получился каламбур, но несколько хамоватый и неуместный. Но вот русские губернии, в отличие от английских провинций, это уже стиль Жуковского, обрусившего немцев.

   К концу стишка словесная путаница возрастает, достаточно упомянуть железы живущих, видимо ради аллитерации. Но вот эта строчка уже совершенно недопустима, если поэт не перемещает Йейтса в Петербург:

где, как зверье, ревут дельцы под сводом Биржи,

   И по простой причине, вот, что он написал сам однажды:

В былые дни и я пережидал
холодный дождь под колоннадой Биржи.


        По крайней мере, тяня одеяло на себя, Поэт последователен.  А Биржа эта, запечатлённая Бродским, уже стал символом, образом, метафорой, и к Йейтсу вряд ли имея отношение.

       А что предлагает А. Олеар, видимо с негодованием прочтя вариант Бродского, которого он сам переводит отвратно, но с английского, не говоря уже о стишках талантливой дочери великого поэта.


Его не стало в самый пик зимы:
в аэропортах жизнь почти иссякла,
как пульс в ручьях,

Фальсификации начинаются с первой же строчки, ибо dead of winter суть устойчивое выражение – глухая пора, самое худшее время (самого худшего сезона года), а не пик зимы, что  в переносном смысле отсылает к пику горы, т.е. самому высокому. Не забудем, что мы имеем дело со стихами, собранием метафор. Поэтому введение метафоры – пульс ручья, где сказано просто – ручьи замерзли, несколько неуместно

а снег обезобразил классические силуэты статуй;

    Вот зачем здесь уточнение «классические»? Почему не просто статуи, образ искусства вообще, и не обезобразил, а изменил, образно говоря, отныне все искусство будет выглядеть, иначе -  и красивое, и безобразное.

день угасал, как опускалась ртуть
во рту умершего.

Предложение несколько не согласованное, а потому малограмотное для великого поэта.

И множество приборов
пришло к согласью: день, когда он умер,
был самым мрачным и холодным в зиму.

Ну вот же! Самый плохой день!!

И даже вдалеке от смертной стужи,
где волки рыщут в зелени дубрав,
а реки до сих пор в природных руслах, –
скорбящий хор о мёртвом…

    Зачем здесь слово «даже»? и откуда взялись русские дубравы, и природные русла, не обращенные вспять первопроходцами будущего мира, и почему эти волки вливаются в хор скорбящий рыща?

На стихи
смерть, взяв его, не налагает лапу.

Лапа видимо появилась из хора волков…

Был этот день его последним днём,
средь медсестёр и слухов; его тела
провинции отважились на бунт,
вмиг опустели площади ума,
молчание заполнило окраины.

Но надо отдать должное поэту, про «провинции» он помнит…но вот чуть ниже:

Слова умершего, меняясь, станут частью
души живых, а также их желудков.

Это уже речевой каннибализм безумного почитателя Одена.

    Воистину, лучше почитать самого Бродского, его стихи написанные по образу и подобию этого «На Смерть Йейтса » см. здесь нпр . https://voplit.ru/article/stihotvorenie-na-smert-poeta-brodskij-i-oden/

    Выясняется, что писать верлибры так же сложно, как и рифмованные стишки, хотя рифмованные еще привычны в русской поэзии, не развращенной правами на свободу речи. И глянем на третий стишок цикла, тем более, что, как хорошо известно, Бродский стал гением, когда прочел там третью строфу:

Земля прими почетного гостя.
Уильям Йейтс ложится (в тебя) на отдых-
Позволь Ирландскому сосуду лежать
Опустошённому от его поэзии.

Время, которое нетерпимо
К храбрости и невинности,
И остывает за неделю
К физической красоте,

Боготворит язык и прощает
Каждому, кто им жив.
Прощает труса (и) чванство,
(хотя в контексте Елизаветинской поэзии это может быть и – «пышная метафора. (2) причудливое сравнение, изощрённая метафора (обычно в поэзии 16-17 вв.»)

Почтительно склоняется к их ногам
(кладет свою честь к их ногам – буквально)

Бродский переводит это так:

Расступись, земля, скорбя:
сходит Вильям Йейтс в тебя.
Сей сосуд да ляжет в пух,
от ирландских песен сух.

Время – храбрости истец,
враг возвышенных сердец
и зевающее от
тела розовых красот, –

чтит язык и всех, кем он
сущ, продлен, запечатлен,
их грехи прощая им
как преемникам своим.

  Первые две строфы лучше не комментировать, достаточно «розовых красот» и «пуха».
А вот знаменитая строфа, «купина вспыхнувшая», уже напоминает самого Бродского, несмотря на убогую рифму им/своим, если вспомнить, что он знал все рифмы в русской поэзии.

     Однако это еще не предел, и Олеар пишет:

Дар, земля, прими же: здесь
стал тобой Уильям Йейтс.
Он лежит, но рядом лечь
не пойдут стихи и речь.

   Стихи, это тоже речь, но почему же не пойдут? Подобным стишкам самое место на кладбище, но у забора где-нибудь, где хоронят поэтических преступников. Но как можно подарить нечто тому, кто уже с даром отождествлен?

Беспощадно до конца
к чистым душам, храбрецам
Время; им побеждена
красота, а отдана

     Храбрецов он видимо взял из подстрочника Касаткиной, не заглянув в оригинал или по небрежности языковой. Время у него прощает не подлецов и трусов, а храбрецов, хотя отношения речи, как следует ниже, со Временем (в иерархии Бродского стоящее ниже речи) несколько запутанное, но лаврами увенчает и подобную глупость, видимо

вся любовь его – словам;
тем прощенье, кем жива
речь, что спишет трусость, зло,
лавром увенчав чело;

         Такие стишки не то что гения родят, а напротив могут отбить охоту писать их вообще. Но спишет ли Время подобное поношение Йейтса и Одена в русской словесности?
alsit

У. Оден Что у тебя на уме, мой бездельник...

Что у тебя на уме, мой бездельник,
Мысли твои, словно перья – торчком,
Заняться любовью, занять где -то денег,
Алмазы похитить, решиться на взлом?

Ну же, взгляни, мой кролик, мой соня,
Волю рукам дай, и все, что твое,
Исследуй движеньем ленивой ладони,
Помедли у теплого дня на краю.

Птиц заглуши, небеса затмевая,
С ветром восстань великий мой змей,
И, ужаснув, о, исчадие рая,
Вырви мне сердце и мной овладей.


Оригинал:

http://metaphors.iath.virginia.edu/metaphors/25260?fbclid=IwAR2Ew2Btw-F2-8WvDljOkiu7BfG1l0ckH1z7QCqUI9pkrr6aRiszPm3Og3I
alsit

У. Оден Троицын день в Кирштеттене

Танцы благодати. Я буду играть. Танцуют все.
(Деяния Иоанна) *


Komm Schöpfer Geist, мычу, пока герр Биир
собирает наши тощие приношения
и Пфаррер Лусткэндл тихо вершит Жертву
как было в Риме: снаружи авто-поклонники
начинают ритуальный исход из Вены,
их процветающий культ требует (признавая время
по еврейской неделе и христианскому году,
как их отцы–пешеходы). Когда с Мессой покончено,
пусть и послушный Кентербери,
я буду вполне grüss-gotted, вопрошаемый о мзде
для Caritas, хотя метеки идут домой
на ланч в моей стране, явное дело, если бы Союзники не
победили Ost-Mark, если бы доллар упал,
Gemütlichkeit было бы поменьше, но когда это были мир
или ему сопутствующая улыбка хуже,
чем, когда они были заслужены?
В луковой башне над головой
колокола сталкиваются на Возвышении, призывая
Австрию к переменам: стал ли мир лучше —
сомнительно, но мы верим, что мог бы,
а святой Тиберий не верил. Возрадуйтесь, колокола
взывают ко мне. Блейковский Старина Безотцовщина
в своих астрономических, телескопических небесах,
Армия, Флот, Закон, Церковь, да и Князь
не скажут кто достоин папства. (Обезьяна Бога Живого
знает, как устроить похороны, тем не менее,
и кающиеся довольны: Вавилон, как Содом, еще
много предложит, хотя, конечно, уже предлагает
лучший сорт толпы). Возрадуйтесь, мы, кто рождены наследственно глухими и способны
слышать, чтоб оценить чужаков. Святой Дух
не презирает жаргон гольферов,
Нижне-Австрийский акцент, даже модуляции
моего ничтожного Англо-Американского
музыкально-литературного наследия (хотя с трудом,
но святые могут думать алгебраически
без греха): И святая чепуха выдерживает его.
Наши магические звуки улетучились,
наши племенные догматы разоблачены: с этого утра
они вместе с лексикой
стали безопасно нечестивыми, открытыми в словарях
для перевода нашими врагами, чтобы мы добились
в каждой идиоме выразить истинное magnolia
что не требует от нас святости, ссужая понятия,
обмениваясь могилами и легендами. (Может, когда сейчас
Кирштеттен молится о мертвых, только я
помню Франца Иосифа Несчастливого, кто танцевал
единожды за восемьдесят шесть лет и никогда
не пользовался телефоном.)
Алтарь поднимает шум,
когда Тело Второго Адама
выставлено на показ его мучителям, требуя от них
вообразить отсутствующих врагов,
с теми же правами выращивать гибридную кукурузу и быть злыми
как Abendlander. Когда враны летят,
в девяноста километров отсюда нашим обычаям конец
там, где минные поля и сторожевая вышка говорит НЕТ ВЫХОДА
из миролюбивой Крымской Татарии, кроме вранам
и посланцам мира: от Лойперсбаха
до Берингова Моря ни один живой маклер
и прихожанин не хмурится, когда
посещает бордели (но шахматы и физика
все еще те же). Мы похороним тебя
и станцуем на Бдение, говорят ее жрецы: что Рассудок
скажет вряд ли. Но для большинства людей
у меня неправильный цвет: видно очередь мародеров
на отхожие обязанности и чурбан для порки,
мне подобные одели Африку в штаны, неся наш запах
к полюсам не ведающих микробов.
Сейчас наш Пфаррер
идет к Готическому нефу, благословляя Запад водой:
мы можем уходить. Нет больше Англии Королевы
ни в каком контексте Geist или Esprit: рядом
с катастрофой или как вести себя в любой…
что я знаю, кроме того, что все знают —
когда Благодать танцует, мне бы тоже танцевать.

Примечание:

*
http://apokrif.fullweb.ru/apocryph1/act_john.shtml

**
Утром решаем ехать к Одену. К[арл] добывает в АВИСе Фольксваген, 2 часа петляем по автобанам, ищем Кирштеттен. В этой стране их три. (https://www.colta.ru/articles/literature/7416-iosif-brodskiy-popytka-dnevnika-vena-4-8-iyunya-1972-goda#ad-image-0)

из архива переводчика:


Оригинал:

http://jesuitjoe.blogspot.com/2015/05/
alsit

У. Оден Антонио (Из “Море и Зеркало”)

Раз свиньи превратились вновь в людей
И небо благосклонно, и в покое
Словно часы, моря, то дом видней.

Да, если уж уверовать в такое,
В историях теперь, где жизнь легка,
Живут герои долго: а не двое

На фоне парусов, две тени, и пока
Их поцелуй сбит хорошо в тиши,
Но лучше личность доходяги дурака,

И пассажиры так же хороши,
И под ногтями у слуги нет грязи,
И простаки вещают от души -

Что на уме, у простаков нет связи
Мыслей и чувств с командой корабля.
Да, брат Просперо, ты ни в коем разе

Не преуспел: но дал забавы для
Несовершенство и хороший день,
Немного музыки, и многих веселя.

На палубе играя и впадая в лень,
Тебе вассалы рады средь утех,
И верят в сказанную дребедень.

Антонио, братишкa, разбирает смех.
Легко разрушить мир, где ты велик,
Волшебный жезл сломать не грех,

Срастутся части; а вязанки книг -
В костер и в море. Выплывут они:
В своей одежде я-то пообвык,

А ты, чтоб не носил - оно сродни
Плащу волшебника; а я, и не шутя,
Желаю колдовать и в эти дни.

Пока я есть, тебе не быть, хотя
Ты учишь меланхолии в пути,
Как взрослый горд, и в никуда ведя,

Не тратя времени, чтоб завести,
Сжав к центру, Время, и века спустя
Не внидешь ты туда, куда войти 
Еще способно, как в загон, дитя.

Оригинал:


https://archive.org/stream/in.ernet.dli.2015.215337/2015.215337.The-Collected_djvu.txt ( стр 360 -361)
alsit

Два посвящения

У. Оден Т. С. Элиоту на его шестидесятилетие

Когда это стало случаться с нашим любимым местом,
Ключ потерян, отбили нос у бюста в библиотеке,
Тогда на теннисном корте однажды утром,
Вопиюще, чертов труп и всегда

Пустой день за днем, неслыханно – при засухе, это был ты,
Кто, не безгласный от шока, нашедший верную
Речь для жажды и страха, сделал все, чтобы
Остановить панику. Засчитывается только

Преступление, скажешь ты. Мы знаем, но благодарно добавим,
Сегодня, когда мы ждем, чтобы Закон восторжествовал,
(И кто из нас избежит порки?),
Что твои шестьдесят лет не прошли даром.

Оригинал:

https://www.tandfonline.com/doi/abs/10.1080/00144940.1973.11483187?journalCode=vexp20


М. Стрэнд Памяти Иосифа Бродского

Можно сказать, даже здесь, то, что останется от себя
Разматывается в исчезающий свет, истончается, как прах, и направляется
В место, где понимание и небытие проходят друг в друга и дальше:
То, что движется, разматывая себя еще, за сводом великолепия заканчивается,
И направляется в место, которое может не найдут никогда, где несказанное.
В конце еще раз произнесенное, но легко, быстро, как случайный дождь
Идущий во сне, в том, который спящий видит преходящим во сне.
То, что остается от себя разматывается и разматывается, ибо никакой предел
Не удерживает – ни бесформенное меж нами,
Ни то, что рушится между твоим телом и твоим голосом, Иосиф.
Дорогой Иосиф, те внезапные напоминания о тебе были и есть - местами
И временами, чья величайшая жизнь обязана жизнью тебе – и теперь
Появляются, как призраки в твоем бдении, То, что раскручивается из себя
Помимо нас, для кого время суть только мера между тем
И будущим не более, чем et cetera et cetera… но стремительней и навсегда.




Оригинал:


http://poemfortheday.blogspot.com/2016/12/in-memory-of-joseph-brodsky-mark-strand.html
alsit

У. Оден Вечерня (Из «Horae-Canonicae»)

Что мы знаем о невозможном,
Предсказано раз за разом
Анахоретами, шаманами
И сивиллами с их бредом в трансах,
Или явленном ребенку в рифме,
Как - «был» и «убил», и преходяще
Раньше, чем мы понимаем это:
Мы поражены скоростью деяний
Наших. Около трех пополудни -
И уже кровь нашей жертвы
Сохнет на траве; мы не готовы
К наступившей тишине так скоро.
День слишком жаркий, светел и тих,
Слишком вечно, останки слишком ничто.
Что будем делать до вечера?

Ветер утих, и публика ушла
Те безликие, кто всегда
Собирает любое слово, порушенное
Сожжённое, взорванное,
Срубленное, разодранное,
Исчезнувшее - ни один из них,
Кто в тени стены и деревьев
Лежит неуклюже посапывая,
Безвредный как овца, не помнит
Почему он кричал и о чем
Так громко в утреннем свете.
Словно ущербный, он ответит:
«Это был монстр с красным глазом,
Все, кто видел его, умер, но не я» -
Палач ушел мыть руки, солдаты – есть.
Мы остались одни с нашим подвигом.

Мадонна с зеленым дятлом,
Мадонна фигового дерева,
Мадонна за желтой дамбой,
Отворачивают добрые лица
От нас и от недостроенного,
Глядят в одном направлении,
Впиваются взглядом в завершенное –
В копёр, бетономешалку, мотыгу
Подъемник, ждущих своего часа,
Но как это повторить?
Пережив дела, мы стоим на месте,
Игнорируемые, как
Выброшенные изделия 
Наших рук, как истёртые перчатки,
Ржавые чайники, кривобокие
Жернова, похороненные в крапиве.

Искалеченная плоть, наша жертва,
Объясняет слишком обнаженно
Заклятие спаржевого сада,
Цель наших кроссвордов, марок;
Птичьи яйца уже другие, за чудом
Троп у канaлов, затонувших улиц,
При вознесении по спиральной
Лестнице надо теперь помнить,
Куда ведут наши деяния,
За насмешливой ловлей и поимкой,
Скачками, и возней, и брызгами,
Одышкой и смехом,
Слушай плач и покой, следуя
За ними, где бы ни сияло солнце,
Бежал ручей, писались книги,
И там можно встретить смерть.

Скоро трамонтана поднимет листья,
Лавчонки откроются в четыре,
Голубой пустой автобус на пустой
Розовой площади уедет полный,
Есть время для ошибок, прощения
Отрицания, мифотворчества.
Пользуйся этим в отеле, в тюрьме,
Отринь дурные распутья, их знаков
Ждут наши жизни. Быстрее выбора
Хлеб потечет, вода сгорит,
И начнется невиданное усмирение,
Авадон построил три виселицы
У наших семи врат, толстый Велиал,
Заставил жен наших плясать нагими.
Лучше идти домой, если дом есть,
В любом случае, надо отдохнуть.

Наши мечтающие воли могут
Бежать штиля, и бродить
По лезвию ножа, по шахматной доске,
По мху, сукну, бархату, доскам -
По трещинам и буграм, в лабиринтах
Струн и кающихся шишек, по
Гранитным уступам и мокрым тропам
Чрез врата, которые не запрут,
К двери с надписью Не Входить,
Преследуемые маврами и ворами,
Во враждебные селения и фиорды,
До мрачного шато, где рыдает ветер
В елях, и звонит телефон,
Проча беды, в комнату
С одной лампой, где сидит наш Двойник,
И пишет, не поднимая головы.

Когда мы далеко, грешная плоть
Может трудиться мирно, возрождая
Порядок нами уничтожаемый, ритм
Расхищенный по злобе: клапаны
Закрываются и открываются,
Сосуды расширяются и сужаются
В нужное время, нужные жидкости
Текут, восстанавливая клетки,
Не знающие, что случилось,
Но боясь смерти, как все твари,
За нами наблюдающие, как ястреб
Не моргая, чопорные курицы
Идущие рядом, клюя попарно,
Жук, чей взгляд ограничен травой,
Или олень, глядящий робко
Издалека через просветы в лесу.

Оригинал:
https://allpoetry.com/Horae-Canonicae:-Nones
alsit

У. Оден Секреты

Вот чему мы радуемся,
Когда Уродливая Принцесса, раздвигая кусты, чтоб
Доискаться почему детишки дровосека счастливы,
Разворашивает осиное гнездо, вот почему мы не сострадаем,
Когда доносчик заточен в котельной бандитами,
Вот почему мы подвываем от счастья
Когда близорукий профессор исландского
Прочитывает надпись на греческом
Как руническую загадку, которую он потом переводит,

Объявляя через посредника наш простейший грех наихудшим.
Вот почему, когда, ожидаем друга в его квартире,
Мы слишком быстро заглядываем в его письма,
Которые потом уверенно повторяем, как собственные,
Другие истории. Когда, о боже, как часто
Мы целуемся, чтоб поведать,
Что определенно подразумеваем под любовью-
Поделиться тайной.
Шутки, которые мы редко понимаем, не виноваты.
Ибо только праведные души знают, как мало они значат,
Какие тайны скрывают –
Бородатые, новые, печальные, заимствованные,
Все годится детям,
Сотворенным по образу Божиему и, следовательно,
Не таким, как другие, как наши любимые немые друзья,
Кому, беднягам, нечего скрывать,
И не таким, Слава Богу, как наши Отцы,
От которых ничего не скроешь.

Оригинал:

https://www.theguardian.com/books/2008/mar/12/poetry.whauden2
alsit

ОЧЕРКИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ Т. 2 ГЛ. 7

О новых веяниях в литературоведении.

В последнее время появился некий новый вид сравнительного литературоведения, видимо, заложенный поэтом, переводчиком и литературоведом Г. М. Кружковым, а именно выводить турусы на колёсах на основании совпадения одного слова в двух текстах. Например, если в стихотворении Йейтса появляется павлин и этот павлин распустил хвост еще где, то сразу появляться идея связи двух поэтов или даже поэтик. И вот у него объявился последователь - А. Нестеров литературовед и переводчик
Из недавно опубликованного  (https://www.openrepository.ru/article?id=240747) :
ДЕЛО НАШЕ – ПОЧТИ АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЕ...»: ПОЭТИЧЕСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА И. БРОДСКОГО И У.Х. ОДЕН
Оставим в стороне вопрос - публицистика ли это, и есть ли в английской поэзии поэты-граждане, как Евтушенко или Быков, перейдем сразу к ссылке в этом эссе на стихотворение Одена  « О, что там…»  как к примеру, притянутому за уши. (перевод мой – АС)
О, ЧТО ТАМ ДОЛИНУ, ВЗГЛЯНИ, РАЗБУДИЛО

О, что там долину, взгляни, разбудило
Будто то грома раскаты, раскаты?
Это солдаты в красных мундирах, милый,
Это идут солдаты.


……………………………….

О, у ворот уже сломан замок.
Что ж во дворе псы не лают, не лают?
По полу топот тяжелых сапог.
Ах, как глаза пылают.


Нестеров пишет:
««their eyes are burning» – «глаза их горят», «глаза их налиты кровью». Но вспомним: в самой известной сказке про серого волка, в «Красной Шапочке» братьев Гримм, среди прочих вопросов, задаваемых героиней волку, что прикинулся бабушкой, спрашивается: «А почему у тебя такие большие глаза?» Мотивы этой сказки обыгрываются Бродским напрямую в стихотворении «Послесловие», написанном в 1986 г., за три года до «Fin de siècle», и включенном в сборник «Урания»: Мой голос глух, но, думаю, не назойлив. Это – чтоб ты не заметил, когда я умолкну, как Красная Шапочка не сказала волку.» Как бы то ни было: серым волком пугают детей.»
Как бы то ни было, в этом стихотворении Бродского «Послесловие», действительно, пугают и действительно обыгран, но как можно проводить подобную аналогию с Оденовским  текстом  на основании только «горящих глаз»? Где именье, а где вода, или в Киеве дядька?
Или вот:
«И еще одно стихотворение Бродского в книге «Пейзаж с наводнением», связанное с Оденом – «Меня упрекали во всем, окромя погоды». Сам Бродский считал этот текст программным и настаивал, чтобы именно он закрывал книгу
Меня упрекали во всем, окромя погоды, и сам я грозил себе часто суровой мздой. Но скоро, как говорят, я сниму погоны и стану просто одной звездой. Я буду мерцать в проводах лейтенантом неба и прятаться в облако, слыша гром, не видя, как войско под натиском ширпотреба бежит, преследуемо пером. Когда вокруг больше нету того, что было, не важно, берут вас в кольцо или это – блиц. Так школьник, увидев однажды во сне чернила, готов к умноженью лучше иных таблиц. И если за скорость света не ждешь спасибо, то общего, может, небытия броня ценит попытки ее превращенья в сито и за отверстие поблагодарит меня. 
Здесь аллюзии внутри одного стихотворения ведут сразу к нескольким текстам, что, в принципе, достаточно характерно для Бродского
Что тоже верно, и далее Нестеров раскрывает коннотации к Маяковскому с обширным рассуждением на эту тему. НО!
«…в эту полемику Бродский вовлекает Одена, вводит отсылку к его стихотворению «The More Loving One» («Любящий больше»). В эссе «Поклониться тени», посвященном памяти английского поэта, Бродский подчеркивал: То, с чем он нас оставил, равнозначно Евангелию, вызванному и наполненному любовью, которая является какой угодно, только не конечной – любовью, которая никак не помещается целиком в человеческой плоти и потому нуждается в словах. Если бы не было церквей, мы легко могли бы воздвигнуть церковь на этом поэте, и ее главная заповедь звучала бы примерно так: Если равная любовь невозможна, Пусть любящим больше буду я.»
Целиком Оденовское стихотворение выглядит следующим образом (перевод мой АС):

Звезды, обычно, встречая мой взгляд -
Шел бы ты к черту - мне говорят,
Но на земле гораздо страшней

Участия ждать от людей и зверей.

Если же здесь никто, никогда,         
Равною страстью, как эта звезда,    
Сгорая, ответить не сможет ей,   
Пусть  буду тем, кто любит сильней.

Поклонник, каким я являюсь, звезд,
Что видят меня в гробу, во весь рост,
Не скажет, их видя над головой,
Что ужасно скучал я хоть по одной.


Если же им суждено умереть,
Во мрак прекрасный придется смотреть,
Неба пустого величью учась,
Хотя это потребует не один час.


И Нестеров продолжает:
«В начале этого стихотворения Оден говорит, что безразличие – наименьшее из зол, которых следует опасаться, а Бродский с этого утверждения, взятого в качестве затакта, начинает: «Меня упрекали во всем, окромя погоды, и сам я грозил себе часто суровой мздой», – подчеркивая тем всю меру не-безразличия»
Но таким манером можно за уши притянуть и Гомера, и Данте, и Пушкина -
                                       

Повсюду странник одинокий,
Предел неправедный кляня,
Услышит он упрек жестокий...
Прости, прости тогда меня.          

Да и мало ли где звучит слово «звезда» или «упреки».
      

Если Оден пишет о своих любовных отношениях с Богом, который здесь эти самые звезды (если проявить эрудицию и связать стишок с Кантовским звёздным небом над головой) о том, что Звездам нет до нас дела, и что Бродский действительно повторил, но в совсем другом стихотворении, то Бродский пишет совсем другое, о том, что поэт вместо Бога пробивает броню Небытия и берет на себя функции звезд, и в совершенно в другой метафорике, чем в приведенном стишке Одена.
Уже в другой публикации «ДЖОН ДОНН И ФОРМИРОВАНИЕ ПОЭТИКИ БРОДСКОГО: ЗА ПРЕДЕЛАМИ «БОЛЬШОЙ ЭЛЕГИИ» ( сборник «Иосиф  Бродский  и МИР метафизика, античность, современность»)   Нестеров пишет:
«Ранние стихи строились как протяженное линейное развертывание метафоры, причем сама эта метафора так или иначе связывалась с путем или дорогой, движением: таковы «Пилигримы» ( 1958), движение задает всю структуру образов «стихотворений о всадниках»: «Под вечер он видит ... » и «Ты поскачешь во мраке ... » ( 1962), движение процессии определяет появление персонажей-масок в поэме-мистерии «Шествие» (1961), и движение же задает цепочку сменяющих друг друга образов, так проплывают перед взглядом пешехода фронтоны зданий , в стихотворении, приближающемся к поэме: «От окраины к центру» ( 1962). Все эти тексты «развертываются» линейно: образ вводится, разрабатывается, «угасает» и уступает место следующему. Если мы обратимся к Донну его «Песням и сонетам» или стихотворным посланиям, то увидим, что большинству из них присущ совершенно иной принцип построения…»
Что тоже весьма сомнительное утверждение, которое можно приложить куда угодно, если в стихотворении кто-то куда-то движется, например, Онегин из столицы в деревню.
Или он же пишет о том, что Донн «идет дальше»:
«Укажем в качестве примера хотя бы на стихотворение «Блоха» («The Flea»), учитывая, что оно присутствует и среди переводов Бродского из Донна. Первая строфа стихотворения экспозиция ситуации и темы: «героиня отказывает поэту в том, что досталось даже блохе». Вторая строфа развертка метафоры: «блоха храм и ложе возлюбленных; пусть недовольны героиня и ее родители встреча влюбленных произошла: в брюшке блохи». Фактически, метафора здесь исчерпана. Поэт, принадлежавший к поколению «старших елизаветинцев», на этом бы и остановился. Однако Донн идет дальше - Весь блеск остроумия второй строфы нужен был ему, чтобы увидеть ситуацию под совершенно иным углом зрения, «опрокинуть» ее . В переводе Бродского, весьма точном, стихотворение звучит следующим образом» (см. ниже после подстрочников)
Интересно посмотреть насколько «точен» перевод нашего гения, ибо сам Нестеров переводчик поэзии весьма дурной и, возможно, его критерии оценки поэтического текста сильно занижены.

Итак:

Отметь только эту блоху, а в ней отметь
Как ничтожно то, в чем ты отказываешь мне.
Она пососала меня, а теперь сосет тебя
И в этой блохе наша кровь смешается,
И ты знаешь, что то, что вслух не скажешь
Грех, а не стыд, не потеря девственности,
И получение наслаждения перед обхаживанием
   И она, насладившись, пухнет от одной крови двух 



И это, увы, самое большее, на что мы способны.

Экспозиция вполне понятна, но уже вводится понятие греха, основное в христианской мифологии в рассуждении телесного и духовного. Но и намечается недостижимое.

И как это передано в переводе:

Узри в блохе, что мирно льнет к стене,
В сколь малом ты отказываешь мне.
Кровь поровну пила она из нас:
Твоя с моей в ней смешаны сейчас.
Но этого ведь мы не назовем
Грехом, потерей девственности, злом.

       Блоха, от крови смешанной пьяна,
       Пред вечным сном насытилась сполна;
       Достигла больше нашего она.


Сразу возникает вопрос почему блоха оказалась на стене после акта соития с двумя персонажами этого менажа де труа. Ведь блоха, а не клоп или таракан. Куда они вообще скачут после плотских наслаждений? Если конечно наш поэт не пошутил на тему равнодушного супруга, отвернувшегося к стенке.  Неужели гений, знавший все рифмы в русском языке не смог найти другую? «А он обожал рифмы, он знал все рифмы русской поэзии, он запрещал себе рифмовать глаголы и прилагательные, его рифмы часто становились метафорами и несли смысловую нагрузку» (В. Полухина)
Но и финальные строчки строфы удивительно не «точны». Причем тут пьянство блохи в качестве достижения и эта отсылка к вечному сну?

Остановись (не убивай), и три жизни в одной блохе сберегутся,
И мы почти, да более чем в браке.
Эта блоха, ты и я, и это
Наша брачное ложе, и храм брака.
Хотя родня недовольна, и ты, и я мы сошлись,
И заточены в этих живых стенах гагата.
Хотя ритуал вызывает желание убить меня
Не позволим добавить сюда самоубийства
И жертвоприношение, три греха в убийстве трех.

Как отмечают комментаторы, эта строфа собственно и наполняет стишок религиозным содержанием, что характерно для метафизической школы Донна, лучшим учеником в которой был И. Бродский. «Человеческое тело суть храм Духа Святого (Павел «К Коринфянам). И постоянные отсылки к числу три, и к неприемлемому в христианстве самоубийству или каждению идолам, принося им жертвы. Интересно здесь слово “use”, скорее всего правильный перевод – ритуал, учитывая архаический словарь. Use ·vt The special form of ritual adopted for use in any diocese; as, the Sarum, or Canterbury, use; the Hereford use; the York use; the Roman use. Тем более, что ниже упоминается жертвоприношение, что тоже ритуал. И, наконец, упоминание гагата (вспомним как его свойства обыгрывал столь же великий поэт Р. Геррик), на которое Нестеров обязан был среагировать, как реально специалист по научной символике Донна из области алхимии, астрологии и прочих реалий Донновских интересов.

«Англичане считали, что гагат может сделать человека незаметным, невидимым — укрыть своим ночным покровом. Поэтому гагат любили воины, путешественники, воры и почтальоны — талисман защищал от опасностей и от укусов змей и злых собак. Еще одно свойство, которое приписывают гагату, — избавлять от страхов и тревог, прибавлять смелости. Поэтому издавна гагат считался лучшим детским оберегом».

А ведь тема стихотворения - страх девственницы в виду соблазнителя.

Узри же в ней три жизни и почти
Ее вниманьем. Ибо в ней почти,

Нет, больше чем женаты ты и я.
И ложе нам, и храм блоха сия.
Нас связывают крепче алтаря
Живые стены цвета янтаря.
       Щелчком ты можешь оборвать мой вздох.
       Но не простит самоубийства Бог.
       И святотатственно убийство трех.


Здесь хороша каламбурная рифма почти/почти и, возможно, янтарь можно поставить вместо гагата, пожертвовав образом, но упоминание стены янтарной заставляют вспомнить о стене в первой строфе и заставить работать воображение, чтобы вообразить образ и получится чепуха. Но и обрывание вздоха читается несколько двусмысленно. Это еще не смерть а скорее образ восхищения, затаив дыхание.
Да и Храм не моноблоха, а полиблошинное триединство Блохи и двух любовников. Возможно, замышлялся каламбур в духе Донновских, но получилось пародийно.

И последняя строфа:

Жестокой и неожиданной стала ли ты после того,
Как твой ноготь окрасился кровью невинности?       
В чем виновата эта блоха, кроме того,
Что высосала из тебя каплю крови?
Но ты торжествуешь и говоришь, что ты
Не думаешь, что мы оба ослабели.
И это верно: тогда пойми, что не нужно бояться
Слишком много чести, когда ты отказываешь мне,
Мы потеряем, как если бы смерть блохи забрала у тебя жизнь.

Интересно это отношение к чести, которая дороже жизни. Качество в наше время совершенно утерянное вместе с дуэлями, включая дуэли на ложе с подобными разговорами там.

Бродский передает это так:

Ах, все же стал твой ноготь палачом,
В крови невинной обагренным. В чем

Вообще блоха повинною была?
В той капле, что случайно отпила?..
Но раз ты шепчешь, гордость затая,

Что, дескать, не ослабла мощь моя,
       Не будь к моим претензиям глуха:
       Ты меньше потеряешь от греха,
       Чем выпила убитая блоха. »

В принципе, довольно «точно», но вот «случайно» ли блоха отпила кровь? А этот вопрос крайне важный в контексте религиозных взглядов Донна насущных проблем его времени. И в развернутой метафоре троичности, и в проблеме ослабленной религии, и наверно важно и то, что в грех вовлечены оба лежащих на постели рядом с безгреховной блохой, а потому у обоих мощь не ослабла в противлении злу насилием.

Есть еще вариант перевода кисти Кружкова, но так и блоха могла бы написать, пососав кровушки у великого поэта.
alsit

У. Оден Желаем хорошо провести время

- Вот карта, поможет в этой стране,
Мы провели линию до цистерн,
Зеленый лоскут левей, это лес.
Стрелка указывает на залив.
- Нет, чаю не надо, взглянуть на часы?
Оставить себе? -  Да. И нашу любовь.

- Будем блюсти тебя и слать любовь.
Годами мы жили в этой стране,
А в выходные заводи часы.
Мы сообщили начальству цистерн.
В прилив безопасен этот залив.
Но никогда не углубляйся в лес.

Там летает ловкач, так что в этот лес
Мы не придём помочь, явив любовь.
Сам управляйся, окунаясь в залив,
И нет лихорадки в этой стране.
Будет работа тебе у цистерн,
Соблюдай их режим и блюди часы.

Он прибыл в срок, подсказали часы.
Перекрестился, входя в этот лес.
На фоне неба цвет черный цистерн
Вызвал слезу - вспомнил он их любовь.
В сумерках, ранних в этой стране,
Он увидел причал, поглядев на залив.

Ныряльщики, шедшие на залив,
Отвлекли – на эстраде били часы.
Когда в лихорадке в этой стране
Он лежал, лебедь, влетевший в лес,
Не страшил, он шел испытать любовь
Ко мху, что рос на стенах цистерн.

Он их срисовал тогда у цистерн,
Гости в гостиницу шли, на залив.
И любопытный, как его любовь,
Пульс иначе стучал, чем его часы,
И цель найдя, углубившись в лес,
Впервые прозрев в этой стране.

Видит он воды и лес, и залив.
Он слышит часы бьют вблизи цистерн-
«В твоей стране, где час всякий - любовь».


Оригинал:

https://maradydd.livejournal.com/215802.html

Примечание:

«Секстина (итал. sestina, от лат. sex – шесть) – одна из твердых строфических форм; наиболее сложная разновидность канцоны (лирической песни), жанра, распространённого в поэзии романоязычных стран в эпоху Средних веков и раннего Возрождения. Состоит из шести строф (по шесть стихов в каждой) и заключительной полустрофы (три стиха).
Секстина была изобретена в конце XII в. гасконским трубадуром Арнаутом Даниэлем, поэтом–новатором, которым восхищался и творчеству которого отчасти подражал великий Данте…
.
Нечто подобное происходило и в русской литературе. Впервые к форме секстины обращается Л.А.Мей в стихотворении 1851 г. «Опять, опять звучит в душе моей унылой…»:

Опять, опять звучит в душе моей унылой
Знакомый голосок, и девственная тень
Опять передо мной с неотразимой силой
Из мрака прошлого встает, как ясный день;
Но тщетно памятью ты вызван, призрак
милый!
Я устарел: и жить, и чувствовать мне
лень.

Давно с моей душой сроднилась эта
лень,
Как ветер с осенью, угрюмой и
унылой,
Как взгляд влюбленного с приветным взглядом
милой,
Как с бором вековым таинственная
тень;
Она гнетет меня и каждый Божий
день
Овладевает мной все с новой, новой силой…<…>

Мей имитирует итальянский силлабический 11–сложник силлабо–тонической формой 6–стопного ямба, при котором в стихе – 12 или 13 слогов, а также он рифмует концы стихов внутри строфы – и «изюминка» секстины исчезает.
Опыт Мея повторяет в 1898 г. Л.Н.Трефолев в стихотворении «Набат», а затем к секстине обращаются поэты–символисты «серебряного века», например, такие крупные, как В.Я.Брюсов, К.Д.Бальмонт.
Удачным оказался опыт М.А.Кузмина, в стихотворении «Не верю солнцу, что идет к закату…» (1908–1909) опробовавшего известную европейской поэзии форму безрифменной секстины и избравшего наиболее соответствующий итальянскому 11–сложнику 5–стопный ямб (все строки – по 11 слогов):
Не верю солнцу, что идет к закату,
Не верю лету, что идет на убыль,
Не верю туче, что темнит долину,
И сну не верю – обезьяне смерти,
Не верю моря лживому отливу,
Цветку не верю, что твердит: "Не любит!"
<…>
Тот, кто не знает, что такое убыль,
Тот не боится горечи и смерти.

Один лишь смелый мимо страха любит,
Он посмеется жалкому отливу.
Он с гор спустился в щедрую долину.
Огнем палимый, небрежет закату!

Конец закату и конец отливу,
Конец и смерти – кто вступил в долину.
Ах, тот, кто любит, не увидит убыль!


В 1910–х годах ряд стихотворений с заглавием «Секстина» пишет И .Северянин (в том числе – «Предчувствие – томительней кометы…», «Я заклеймен, как некогда Бодлэр…», «Мой дом стоит при въезде на курорт…»). Особенность его секстин – в том, что они, как у Мея, насквозь прорифмованы и к тому же не имеют заключительной полустрофы.

Для стихотворцев и особенно для читателей послереволюционной России секстина как твердая строфическая форма оказалась слишком сложной, а потому не была востребована ни теми, ни другими.»
(из сети АС)

В английской поэзии секстина была популярна и в 20 веке (Э. Паунд, У. Оден, Е Бишоп, Р. Киплинг и.т. д  http://www.thehypertexts.com/Best%20Sestinas.htm) .
Переводить секстину с английского на русский язык значительно сложнее, чем переводить рифмованный текст, поскольку слова в конце строки должны стоять в одним склонении или падеже. В английском языке связанная фраза при разных падежах (или же слово может быть глаголом в одном контексте, и сказуемым в другом) одного и того же слова выглядит естественно, а в русском правила более жесткие.
alsit

Очерки русской культуры- Т.2 Гл. 2

О смысле бытия   или краткая рецензия на две публикации в журнале «Интерпоэзия»

https://magazines.gorky.media/interpoezia/2020/1

Первая из них это боговдохновенное эссе А. Тарна о природе речи, и творчества в широком смысле, где он развивает идеи великого мыслителя И. Бродского (не сильно на него ссылаясь в качестве приоритета) и который в свою очередь развивал идеи многих великих мыслителей и поэтов, но находя единственно верные слова в единственно верном порядке для нанесения на скрижали Нового Завета Поэзии.

https://magazines.gorky.media/interpoezia/2020/1/o-poezii-3.html

Однако, и скорее всего, сам того не замечая, Тарн в этой взволнованной гносеологии или аксиологии, постоянно употребляя одно слово, противоречит Закону Божиему, буде то Тора или Моральный Кодекс Строителя, что выдает уже мыслителя невеликого, и воспитанного в школе материализма и вульгарного реализма. Тем не менее, если дочитать это эссе до конца, то оказывается, что все это лишь преамбула к характеристике творчества выдающегося русского поэта, проживающего в Израиле Семена Крайтмана, что уже оправдывает существование журнала «Интерпоэзия». Где, по крайней мере, иногда печатают замечательного поэта Б. Херсонского.

И «как бы» в развитие теории отражения Великого Замысла Божиего, журнал прилагает очередные варианты переводов трёх стихотворений Одена (тоже однажды представившего некую гносеологию природы речи, но всего в 14 строчках в отличие от Тарна),

https://magazines.gorky.media/interpoezia/2020/1/vse-teper-ne-dlya-nas.html

где в преамбуле сказано следующее:

Уистен Хью Оден – англо-американский поэт, мастер интеллектуальной лирики.

Что уже много говорит о редакторе журнала «Интерпоэзия». Ибо получается, что бывает лирика не интеллектуальная, или попросту глупая. И кто же из поэтов писал подобную? А вот же - У. Оден в переводах Т. Шепелевой!

Два оригинала из подборки как и их интерпретации, мы неоднократно обсуждали в первом томе «Очерков русской культуры» и любезный читатель может приникнуть там к водам Иппокрены, посему можно только отметить перлы из этих новых несколько пародийных откровений отражения поэзии Одена в кривом зеркале Воронежской поэтессы,


Ибо выяснятся, что в первом стишонке, переводила она не Одена, а дурной вариант А. Сергеева или аналогичный - Я. Пробштейна


На улице в пивной, на Пятьдесят Второй,
страдаю я. (Все умники в пивной
страдают точно так же, как невежды.)

Но если дочитать до фразы - «Балетный гений, спрыгнувший с ума», то можно перейти к


БЛЮЗ ДЛЯ БЕЖЕНЦЕВ

Говорят, в этом городе тысячи лиц,
и живут они в рамках моральных границ,
но для нас дорогая, у них ничего не найдется.

После столь изящной словесности морального беспредела слов, стремглав к -


В МУЗЕЕ ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВ

По поводу страданий и мучений
они не ошибались никогда –
прекрасно знали старой школы мастера..

И сколько поэтам не внушай, что выражение «Старые Мастера» это устойчивое выражение, литераторам «Интерпоэзии» все по барабану. А ведь в том же номере о Пастернаке рассуждает Д. Бобышев! Известный тем, что был другом Великому Мыслителю, поклонявшегося речи А.Тарна.