Tags: Милош

alsit

Ч. Милош Ars Poetica?

Всегда тосковал по форме более поэтичной,
в которой было бы не так много поэзии, и не слишком прозы
и что позволило бы мне объясниться, не обрекая никого,
ни автора, ни читателя, на муки высшего порядка.

В самой сущности поэзии есть нечто непристойное;
появляется из нас нечто, о чем мы не ведали что есть в нас,
и тогда моргаем, словно тигр из нас выскочил
и стоит на свету, и бьет себя хвостом по бокам нещадно.

Вот почему истинно сказано, что даемон нам стихи диктует
хотя, преувеличивая, утверждается, что он явно ангел.
трудно понять откуда берется самомнение поэтов,
если они иногда стыдятся, что выдают свою слабость.

Хотел бы человек разумный быть государством демонов,
которые управляют им, как у себя дома, говорят много.
словно недостаточно им украсть его рот и руку,
пытаясь изменить его судьбу для своей выгоды?

Потому что все, что болезненно, ценится сегодня,
кто-то может подумать, что я только подшучиваю
или что изобрел еще один способ
прославлять Искусство с помощью иронии

Было время, когда читали только мудрые книжки,
помогающие сносить боль и несчастье.
Однако, это не тоже самое, что изучать тысячи
дел, извлеченных из психиатрических клиник.

И все же мир не таков, каким нам кажется,
и мы не те, какими видим себя в наших бреднях.
Люди прячут молчащую добродетель,
так заслуживая уважение родных и соседей.

Смысл поэзии в том, чтобы нам напомнить
как трудно оставаться той же самой личностью,
ибо дом наш открыт, и в двери ключей не бывает,
и гости невидимые входят и выходят.

То, что здесь говорю я, согласен, не поэзия.
Ибо стихи пишутся редко и неохотно,
под невыносимым давлением и только с надеждой
на добрых, а не на злых духов, видящих в нас инструменты.

Оригинал:

https://www.milosz.pl/przeczytaj/poezja/19/ars-poetica
alsit

Ч. Милош Счета

История моей глупости заняла бы томов несметно.

Одни были бы посвящены деяниям против сознания,
Как полет мотылька, который знает
Что в любом случае угодит в свечи пламя.

Другие занялись бы способами подавления тревоги,
Шепота, который предупреждает, но не слышен.

Отдельно трактовал бы удовлетворение и гордыню,
Когда я был тем, каким казался,
То побеждал, о том не подозревая.
Но во всех томах была бы одна тема - желание.

Если б только мое. Где там. И к сожалению.
Гнало меня то, что на других хотел быть похожим.
Боялся того, что было во мне нескромного и дикого.

Я не буду писать историю своей глупости,
И поздно уже и до истины дойти трудно.

Оригинал:

https://basiaacappella.wordpress.com/2009/02/06/z-dziejow-glupoty-osobistej/
alsit

Ч. Милош Встреча

Ехали до рассвета по замерзшим полям,
Красное крыло встало, все еще ночь.

И заяц вдруг пробежал прямо пред нами,
А один из нас указал на него рукой.

Это было давно. Никто из них не выжил,
Ни зайца нет, ни того, кто на него указал.

Любовь моя, где они, куда они путь держат,
Руки взмах, зайца следы, камешков шум —
Не из жалости спрашиваю, из любопытства.

Оригинал:

https://static.wbp.poznan.pl/att/x-archiwum/11_176_pl_p_spotkanie.pdf
alsit

Ч. Милош Любовь

Любовь, то значит смотреть, на себя взирая,
Как на вещи, те, что для нас еще чужды,
Ибо и ты вещь, чтоб на что-то сгодиться.
И кто так смотрит, сам того не зная,
Тот сердце излечит от лишней нужды,
Друг - говорят ему дерево и птица.

Тогда и себя, и вещи пользуя, однажды,
Захочешь мир наполнить блеском до края.
Иногда знать, чему служишь, не важно -
Но хуже любви служить, все понимая.

Оригинал:

http://wiersze.doktorzy.pl/milosc7.htm#:~:text=Mi%C5%82o%C5%9B%C4%87%20to%20znaczy%20popatrze%C4%87%20na,tylko%20jedn%C4%85%20z%20rzeczy%20wielu.
alsit

Ч. Милош Стихи, посвященные концу столетия

Когда хорошо все было
И греха исчезло понятие
И земля была в целом готова
Перейти к вечному миру
Пиров с едой и весельем
Но без вер и утопий,

Я, почему не знаю,
Книгами обложился
Пророков и богословов,
Философов и поэтов,
Наверно искал ответы
Хмурясь или же морщась,

Просыпался я среди ночи
Что-то кричал утром.
Что-то меня тяготило,
Было как–то неловко.
То ли отсутствие такта,
То ли здравого смысла,

Может даже угроза
Для здоровья народов.
К сожалению, моя память
Меня покидать не хотела
А в ней существа живые
И все со своей болью,

И все со своей смертью,
И все со своим беспокойством.
И почему так невинны
Пляжи земного рая,
И непорочно небо
Над храмами гигиены?

Не потому ли что Это,
Слишком давно случилось?
Однажды к святому старцу
Из притчи одной арабской
Бог обратился злобно:
"Если бы открыл я людям

Какой ты великий грешник,
Они бы тебя не хвалили.»
"И если бы я им поведал
Насколько Ты милосерден, -
Святой человек ответил, -
Они бы Тебя презрели».

К кому же мне обратиться
С делом таким темным
Боли с виною вместе
В архитектуре мира,
Если ни здесь, где низко
Но и ни там, где высоко

Нет силы, которая свергнет
И следствие, и причину?
Не думать, совсем не помнить
Эту крестную муку,
Хотя что ни день умирает
Единственный, любящий всех нас.

Который без всякой нужды
Все разрешил, позволил
Сущему быть, включая
Даже орудия пыток.
Это великая тайна,
Разгадать ее невозможно.

Здесь бы остановиться.
Не для людей эти речи,
Благословим же счастье.
Сбор винограда и жатву.
Даже если не всякий
Сподобился успокоения.

Оригинал:

https://aleklasa.pl/liceum/c230-wiersze/c304-analiza-wierszy/wiersz-na-koniec-stulecia
alsit

Ч. Милош Из Йельских стихотворений

II Тёрнер

Над горами проносятся облачка
А дорога на солнышке, длинные тени,
Низкие кладки кирпичные, как у мостика,
Цвета тепло-коричневого и как башни
Замка поднимаются вертикально
Справа, в темноте, за деревьями где-то
Другой замок далеко, в горах высоких,
Белеет маленький, на заросшем склоне,
Который спускается к селенью в долине
С его стадом овец, тополей, третий
Замок или романская башня церкви.
И самое главное: селянка в красной
Юбке, и черном корсаже, в кофточке белой
Что-то несёт (не в ручье стирать ли?),
Не разобрать лица, почти точка.
Но  шла ведь она, замеченная живописцем,
Так и осталась навечно, затем только
Чтобы дополнить его гармонию
Что ему одному открылась
Желто, синей и ржавой.

IV Констебль

По правде говоря, ручей совсем жалкий
Чуть обильней вода у мельничной плотины,
Хватит парней заманить. Удилища
Работы небрежной: не удочка, ветка
У того, кто стоит. Другие сутулясь
Смотрят на поплавки. Подальше в лодке
Играют дети.  Хорошо бы синей
Быть той воде, но Англии тучи,
Как всегда, растрепаны, дождя ожидая,
И просветы свинцового цвета.
Возможно романтика, что живописно.
Но не для них. Угадать можно
Их залатанные штаны и рубашки
И мечту сбежать из деревни.
Но пусть так и будет. Признаем право
Менять все то, что, увы, реально
В композиции, содержание которой
На холсте суть воздух, его непостоянство,
Кружащиеся облака, блуждающий луч света
Без обещаний от Эдема. Кто жить здесь хотел бы?
Воздадим должное живописцу за то, что правдива
Плохая погода, ту что он выбрал и с ними осталась.

V Коро

Имя ему яркость. Что бы не видел,
Сдавалось ему покорно, предлагало
Свое внутреннее без волн, успокоение,
Как река в утренней дымке
Как жемчужная матка в черной раковине.
Так и этот порт пополудни
Со спящими парусами, днем теплым,
Куда пришли, может, вином полные,
Расстегнув жилеты, ему, легкому
Открылась ясность под маской минуты.
Второстепенные фигуры крайне реальны:
Три женщины, одна там на ослике,
Мужчина катит бочку,
Лошади спокойны в стойлах. И он, над палитрой,
Звал их, призывал, похищал их
Из убогой земли труда и горечи
В атласный край добросердечия

Оригинал:


https://epodreczniki.pl/a/poetyckie-poszukiwanie-rzeczywistosci/DP9I2nldN
alsit

Ч. Милош Из Йельских стихотворений Разговор

I

Пили водку — Бродский, Венцлова
С его милой шведкой, я и Ричард

Возле Art Gallery в конце века,
Словно пробудился он от тяжкого сна
И спросил недоуменно - «Что это было?»
«Как мы могли?» Звезды ли так сошлись,
Пятна на солнце?
                     — Ибо История
Уже совсем не понятна. Род наш
Не подчиняется разумным законам,
Не познаны его природы границы.
Не то, что я, ты, человек, нет, не это.


Возвращается человечество к любимым занятиям
На большой перемене. Вкус и касание
Дороже всего. Поваренные книги
Подробные правила секса, принципы
Снижения холестерина, методы
Быстрого похудания – вот что нужно.
Заодно (с цветным журналом) с телом,
Бегущим утром по аллее парка,
Касающегося себя в зеркале, вес измеряя
Et ca bande et ca mouille, если короче.
Это мы? Это о нас? Да и нет, одновременно

- Ибо, навеянные снами диктаторов,
Разве не взносимся над ними легкомысленными,
Размышляя о наказании, справедливом
Для всех, кто любит жизнь слишком?

- Не такие уж легкомысленные, они обожают
В своих новых святилищах смертность,
Побежденную искусством художников,
Которым они наслаждаются в залах музейных.
                   
— Настало  время поклонения искусству.
Имена богов забыты, а вместо них мастерство
Витает в облаках Святого Ван Гога, Матисса,
Гойя, Сезанна, Иеронима Босха,
С плеядой меньших в кругу служителей.
И что сказали бы они, сойдя на землю,

Призванные фотографиями, газетами, ТВ?
Где ночь, сгущавшаяся в их мастерских одиноких
Та, что беженцев из мира охраняла?


— Всякая форма, — утверждалось Бодлером,
— Даже та, что человеком творилась,
Суть бессмертна. Был один художник,

Честный и работящий. Его мастерская
Вместе с картинами вся сгорела.
А его расстреляли. Никто о нем не знает.
Но картины  остались —  пламени сторону по другую.


— Когда думаем о том, что сбылось все это
С нашим посредничеством, не по себе нам немного.
Форма закрыта от нас, есть, хотя ее не бывало,
Нет дела нам до нее, другой, а потомки
Выберут в ней свое, примут или же уничтожат,
И вместо нас, настоящих, лишь имена поставят.


— А если вся грязь что внутри скопилась
И безумие, и позор, много позора
Забыты не были, разве лучше все это?
Или в самих нас хотят себя улучшить:
Вместо смешных пороков – монументальность.
И раскрываются менее страшные секреты.

Оригинал:

http://mateush.pl/index.php/milosz-kontynent/949-rozmowa-czeslaw-milosz
alsit

Ч. Милош ТРАКТАТ ПОЭТИЧЕСКИЙ

Примечание переводчика:

Сам Чеслав Милош перевел польский оригинал поэмы на английский язык (в сотрудничестве с Робертом Хассом), внеся туда некоторые изменения, видимо, чтобы сделать понятней англоязычному читателю, не знакомому с некоторыми реалиями эпохи на другом континенте. Настоящий перевод сделан с польского оригинала. https://wiersze.annet.pl/w,,12416

Примечания в сокращенном виде извлечены из английского издания «Трактата».

ВСТУПЛЕНИЕ

Речь родная пусть будет всегда простою,
Чтоб каждый, кто, едва заслышав слово,
Увидел яблоню, речку, изгиб дороги
Так, как это видно в молнии летней.

Не может, однако, речь быть картиной
И ничем больше. Веками ее прельщали
Напевы, сон, укачивание рифмой.

Мир жестокий, слабый, проходящий мимо.

Многие нынче спросят, что это значит -
Не стыдно ли, если стихи читаешь.

А если автор природу дурную
Зачем-то в самом себе обнажает,
Мысль одурачив или мысль изгоняя

Шуткой неглупой, клоунадой, сатирой,
Поэзия может еще приглянуться.
Величье ее оценить еще можно.
Но войны, где жизнь на кону, ведутся
В прозе только. Но не всегда так было.

И, к сожаленью, никто не признался,
Что недолго служат романы, трактаты.
Ибо весом побольше строфа иная
Многих страниц трудолюбивых строчек.

I  ПРЕКРАСНАЯ ЭПОХА

Фиакры дремали у башни Марии,
Краков в листве лежал, словно яичко,
Только что выкрашенное на Пасху.
И в пелеринах гуляли поэты.

Их имена сегодня никто не помнит.
Но руки поэтов реальностью были,
Манжеты их, запонки над столами.
Газеты им приносили с кофе.

И канули все, как они, безымянно.
Музы, Рахиль* в ниспадающей шали,
Пригубив чуть, в косу шпильку втыкала -
Ту, что лежит теперь в пепле их дочек
Или в футляре, где ракушка смолкла,

С лилией рядом. Херувимы модерна
В домах отцовских, в темных уборных
Размышляли о связи души и пола,
В Вене лечили печаль и мигрени
(Слышал, что Фрейд из Галиции родом.)
У Анны Чилаг* отрастали косы
И галуны на груди гусара.
По городкам шла весть - Император
Грядет, ибо кто-то видел карету.

Начало там наше. Отрицать напрасно,
Век Золотой вотще вспоминая.
Не лучше ли нас признать и присвоить
Усы в помаде, котелок чуть-чуть набок,
Латунное жужжание монетки.
И хором с нами спеть за кружкой пива
В предместье, черном, как одежда ваша,

Черкните спичкой ровно в полночь, братья,
Богатство и прогресс в дыму взыщите.
И плачь, Европа, ожидай шифкарты*.

Декабрьским вечером у Роттердама
В молчании станет корабль эмигрантов,
К замершим мачтам, словно в снежном вихре,
Литаний хор поднимется из трюма
На грубом польском или же словенском.

Простреленная пулей пианола
Играет, пары разошлись в кадрили.
Толстушка рыжая, щелкнув подвязкой,
Уселась, лядвии раздвинув, как на троне,
В тапках пуховых, таинством нас встретят
Торговцы жвачкой и сальварсаном.


Начало наше там, иллюзион мгновенья:
Бредет Макс Линдер за коровой, спотыкаясь,
В садах сквозь зелень фонари сверкают,
Женский оркестр вдувает дух в тромбоны.
С рук и с колец, с корсетов их лиловых,
С пепла сигар, уже команда вьется,
Через леса, и горы, и долины -
Команда: "Vorwarts!" "En avant!" и "Allez!"

Сердца то наши, неспокойны под известкой
В полях, которые лизало пламя.
Никто не знал, чем кончится все это.
- Играла пианола про прогресс, богатство.

Стиль наш, печальный, там он зародился.
И лира скромная жужжит там спозаранку
На чердаке, над хаосом трещотки.

Песнь вечная, и словно звездный скрежет,
Торговцам и их женам это не пристало,

И людям в деревнях в горах не нужно.
Чистейшее наперекор деяньям.
Чистейшее. Где никогда не скажут:
Поезд, биде, газета, жопа, деньги…

Учись читать, с косою длинной Муза,
В темных сортирах домов отцовских
Ты там поймешь поэзии значенье.

Она суть чувства, остальное ветер,
Тот, что в строке живет в трех точках.

Течет, волнуясь непереводимо,
Эрзац - молитва. Так теперь и будет.
Привычный синтаксис дышать не может.
„Фи, публицистика. А надо прозой".
Как раньше в новых школах авангарда,
Открывших имена запретов древних.

И все ж, не умирают без следа поэты.
Каспрович гневался, оковы шелка рвал он,
Порвать не мог – ведь взгляду недоступны.
И не оковы то, мышей летучих стая,
Из речи сок сосущих, пролетая мимо.
А Стафф, конечно же, был цвета меда,
И он волшебниц, гномов, дождь весенний
Славил на небе славы неба ради.
Что до Лесьмяна, то он подытожил:
Когда уж сон, то сон до самой бездны.

Есть в городишке Краков улочка и там-то
Два мальчика когда-то рядом жили,
Но вот когда один шел из лицея Анны,
То видел, как другой в песке игрался.
Две разные судьбы и розна слава.

Огромные моря, и страны непонятны,
На острове, где ракушки рогаты
И дуют там в них племена нагие,
Он встретил моряка. Такое уже было,
Когда он в жаркой пустоши Брюсселя
По мраморным ступеням поднимался,
И в дверь стучал компании акционерной,
Прислушиваясь к долгому молчанью.
Две женщины вязали, показалось
Ему, когда вошел, что это Парки.
И обе враз на дверь ему кивнули.

Директор не представился, но подал руку.
Вот так стал Джозеф Конрад капитаном
Судна на речке Конго, ибо он старался.

Голос предчувствия для тех, кто слышал,
Укрыл он в повести над речкой Конго.
Цивилизатор, сумасшедший Курц,
Владел слоновой костью в пятнах крови,
Писал в отчете он о просвещенье негров -
«Как омерзительны они», уже вступая
В двадцатый век.

А между тем сегодня,
Подковки, танцы до утра, и ленты,

В селе под Краковом, и вторили басетли,
Веками ставили рождественские пьесы.
Неукротимой воли был Выспянский.
Театр народным видел, как у греков.
Но не преодолел противоречья –
Она язык ломает и воображенье
Она нас отдает к истории в неволю.
Пока не потеряем личность, станем воском
И на котором лишь печати стиля.
Помочь ни в чем нам не сумел Выспянский.

И этот монумент не стал наследством.
Задуманный шутя, а не для славы,

По меркам языка, песня предместья
И бестелесной мысли в поученье,
Жаль только фрашек – жаль «Словечек» Боя.

День угасает. Зажигают свечи.
Винтовочный затвор на Олеандрах
Не щелкает. И парки опустели.
В пехотных сапогах ушли эстеты,.
Их волосы смел мальчик-подмастерье.
И на полях туман и запах дыма.

А при свечах, она, она в лиловой
Вуали клавиши рукой ласкает.
И когда доктор наливает кружки,
То песню новую поет нам ниоткуда:

И шумом эхо из кофейни этой
Ложится на виски, как саван.

alsit

Ч. Милош Трактат Поэтический ( продолжение)

II. СТОЛИЦА

Ты, город чуждый нам, на зыбкой почве,
Под православным куполом собора,

И музыка тебе – пищалка роты,
Кавалергард, всех прочих выше,
Аллаверды тебе проржет из экипажа.
Вот так, Варшава, ты и начиналась,
В печалях, в горестях твоих, в разврате.
Торговкой, кто на холоде сгребает
В стаканы меру семечек на рынке.
Увозит прапорщик
ee на паровозе,
Елизаветград ждет свою княгиню.

На Черняковской, Гурной и на Воле
Маруси Черной развеваются оборки*,
В парадное зайдя, косит персидским оком.
И ты всем городом владеешь, Крепость.
И кабардинский конь поводит ухом,
Если доносит эхо – «Выше тронов!».

Над хворями губернскими столица.
Ты луна-парк стран недоступных.
Но станешь метрополией, наверно,
Когда толпою разбегутся с Украины
Продать брильянты из усадьбы под Одессой?
Сабли и ружья из французских складов
Твоим оружием пусть станут в битвах.
Против тебя, смешная, бастовали
И в Праге светлой, и в британских доках.
И добровольцы из отделов пропаганды
Строчат ночами о волне восточной,
Не ведая, что грянет гром над гробом.
Из грубой меди труб Интернационала.

Но все же есть ты. С черным твоим гетто,
И с безработными, чей гнев не пробудился,
И с плачем женщин в платьях довоенных.

Годами будешь ты ходить по Бельведеру.
Пилсудский не поверит в долговечность.
Мурлыкать будет: «Нападут ведь!»
А спросишь: Кто? Покажет на восток, на запад.
«Я колесо истории остановил на время».

Вьюнки взойдут из пятен нашей крови.
Где рожь поляжет, там пройдут бульвары.
И спросят поколенья – как все было?
А после, город, не останется и камня
В том месте, где ты раньше был и канул.
Огонь порушит размалеванные мифы,
Как выкопанный грошик, станет память.
Но и за неудачи ждет тебя награда.
И в знак того, что только речь – Отчизна,
Вал крепостной твои поэты держат.

Поэт всегда из благородного семейства.
У нас и цадик был в семействе.
Его отцы Лассаля изучали,
И верили в Прогресс и в ложь берлинцев.
Их благодать исчезла потихоньку.
Они ведь были из дворян похуже,
Из немцев даже, в шерстяных шлафорках.

«Под Пикадором» мы орали, не соображая,
Что горек может быть на вкус лист лавра.

И ноздри раздувал Тувим, читая,
"Ca ira!" и звучало в Гродно, в Тыкоцине,
И зал дрожал, из местной молодежи,

На звук идя, что запоздал лет на сто,
Пока энтузиасты, те кто выжил,
Не встретились с Тувимом на банкете,
Чтобы сомкнулся этот круг горящий
И продолжался бал, как и всегда там.

Весну, не Польшу по весне хотел увидеть,
Топчась на прошлом, Лехонь - Геростратом.
Но приходилось думать постоянно
О  пурпуре, о пригородах Слуцка,
О вере, не о католицизме явно.
А лишь о польской, на народной мессе
В стихаре, что предписан был Ор-Отом*.

А Слонимский, в печали благородный?
Он верил утру, провозглашая Утро.
И Царство Разума ждал со дня на день
По версии Уэллса или же иначе.

Но небо Разума теперь в кровавых ранах,
Так что он старый век оставил внукам
Надежд былых, пускай они увидят
Как Прометей спускается с Кавказа.

Из камешков цветных он заложил усадьбу,
Далекий от мирских дел – Ивашкевич,
Потом оратор, гражданин сегодня,
Но под давленьем сильным обстоятельств
Считал все относительным и преходящим,
Потом подчеркивал в славянах добродетель,
Чтобы крестьянские оркестры заиграли –
В такой судьбе от меланхолии есть доля.
Не лучшая судьба, но более надменна,
Когда один ты среди зим американских.
След птичий там такой же, как извечно.
Не ранит время, но и силы не прибавит.
И сойка голубая, Прикарпатью кровник,
В окно Вежиньского глядеться будет.
Цена, цена, что заплатить придется
За радость детства, за вино и
весны!
Прекраснее плеяды не бывало.
Но все же в речи их блистала порча,
Порча гармонии, пришедшая от мэтров.
Преображенный хор их был не сходен
С неладным хором приземленной речи.

Там начиналось все, там все бродило
И глубже, чем изустно может слово.
Тувим жил в ужасе, нем и сплетая пальцы,
И на лице прям выпечка всходила.
Но воевод он обманул, скажу я,
Потом надул и добрых коммунистов.
Он задыхался. Крик сокрыт был в крике,
Замаскированном: но разве же не чудо
Людей сообщество. Мы поглощаем пищу
И говорим, и движемся, и свет извечный
Уже нам светит. Но в смешливой деве
Скелет с кольцом удобнее увидеть.
Таким был и Тувим. Он жаждал песен.

Но мысль его была уже привычна.
Изжита так, как рифмы, ассонансы.
Скрывал он образы, которых сам стыдился.

Любому белоручке в этом веке
Легко заполнить буквами страницы,
Заслышав призраков несчастных голос,
В тюрьме стола, стены или в цветочной вазе,
И дать им знать, что это их руками
Все формы из материи творятся.
Часы страданий, скуки, безнадеги
Их заселили, чтобы не исчезнуть.
И в страхе тот, кто за перо берется,
Уже себя в себе не различая.
Дитя в попытке обрести невинность,
Но ведь вотще заклятья и рецепты.

Вот потому-то молодое поколенье
Поэтов этих полюбило, отдавая

Им дань почтенья, но и с долей гнева.
Они хотели заикаться, полагая,
Что содержание изложит лишь заика.

Броневский не снискал у них пощады,
Хотя – неукротимо и секретно –
Стихи для пролетариев писал он.
И все же вдругорядь Весной Народов
Звучало это новое Бельканто.

Им нужен был Уолт Уитмен новый.
Кто жил в толпе возниц и дровосеков,

Кто превратил деянья будней в солнце…
Кто в самолетах, в плоскогубцах, в кисти
Сиял, вибрировал, свой обживая Космос.

Авангардистов было слишком много,
Лишь Пшибош там достоин восхищения.
Пеплом и солью стали страны и народы
А Пшибош все еще тот самый Пшибош.
Безумство не сожрало его сердце .

Что человек есть, как это сказать попроще,
И в чем его секрет? А в Англии Шекспира
Возникло направление, назвали - евфуизм:
Писать  метафорой необходимо.

Но Пшибош слишком был рационален.
Он чувствовал всегда, как то пристало
Разумным членам общества, к тому же
Печаль и юмор были ему чужды.

Статичный образ он хотел подвигать.

Авангардисты же, скорее, ошибались.
Обряды Кракова упорно воскрешая,
Когда словам серьезность придавали,

Дескать, словам нельзя же быть смешными.
Но ощущали, что из челюстей зажатых
Их голоса звучат фальшивым басом,
И что за перепуганным искусством
Стоит мечта о силе их народа.

Пойдем же вглубь. Во времена Раскола
«Бог и Отчизна» никого не привлекали,
Поэт на дух не мог снести улана
И больше, чем филистеров, богема
Знамена презирала, амарант завидев,
При виде молодежи сплевывала смачно -
Гонявшей лавочника в лапсердаке.

Финал печальный уготован был заране,
Не потому, что пушек не хватало.
А потому, что в Польше быть поэтом,
Как быть барометром в «Квадриге».
И ценности всеобщие порушив,
И не связуя человеков общей верой,

Они иронией спасались, как известно,
И жили, как на острове, между подобных.
И более того, изображали,
Что разделают божества с народом.

Желал Галчинский преклонить колени.
Глубокой истины полны его писанья
То, что поэт вне общества подобен
Звучанью ветра в тростнике декабрьском.
Вопросы задавать поэт не может,
Разве что хочет он клейма - предатель.
И здесь мы скажем прямо, он наследник
Партийных ценностей, и этого помимо
Там не было проникновенных истин,
Помимо бунта личностей презренных
А кто меч Храброго извлек из почвы?
В дно Одера вбивал опоры мыслей?
Кто страсть национальную отметил,
Назвав цементом будущих строений.
Галчинский и связал все эти элементы:
Кривлял буржуазию он, «Хорст Вессель» -
На польском пел, и славя племя скифов.
Эпохи две гуляла его слава.

Чехович же явил иную домовитость.
Крыши в соломе и с укропом грядки,
В Повисле утро, будто бы зерцало.
И из росы куявок слышно эхо.
Всех головастиков, всех прачек у запруды.
Любил он малое, сны собирал по селам
Земли аполитичной, беззащитной.
Будьте добры к нему, и птицы, и деревья.
И в Люблине храните Йозека могилу.

И не один народ, а сотня наций
Шенвальда домогались. Сталинист, он
Мог черпать и из Маркса, и из греков.
Стихом, как будто скальпелем хирурга,
Он проникал меж цельных тканей.

У ручейка рисуя, скажем, сцену
Где школьники встречают босоногих,
Ворующих дрова детей крестьянских.
И показал, что мальчику в бараке

Для чуда хватит одного велосипеда.
Поэзия не связана с моралью,
Как доказал красноармеец Шенвальд.
Когда на севере в концлагерях застыли,
Как под стеклом, народов многих трупы,
Он оду Матери Сибири написал.

Таких стихов и в Польше не так много.
Меж тем, студент идет по тротуару
Из библиотеки, и несет он книгу.
А книга та была - «Водой по лесу».
Засаленная пальцами индейцев.

Над Амазонкой луч косой в лианах.
Поток несет такой слой листьев,
Что может устоять на них мужчина 
И он по листьям бродит там, мечтатель.

И обезьяны, как косматые орехи,
Мосты плетеные над головою.

Не видит будущий читатель нас, поэтов,
Кривых заборов, под облаками вранов,
В краю чудес готов он обретаться.

И если в будущем он не погибнет,
То будет нежен с проводниками.
Лехонем, Слонимским, Вежинским,
И с ним останутся Тувим и Ивашкевич,
Как в юной памяти они остались,
Кто больше, а кто меньше не спрошу я.
И каждый гнался за цветком получше,
Ведя каноэ по планете Амазонка.

Там Виттлин вталкивает ложку супа
В заросший голодом рот человека.

И Балинский внимает колокольцам
В розово-сером мраке Исфагана,
Титус Чижевский повторяет заклинание
Пастушье, дуя в дудку Иисуса,
И Важик смотрит на модель линкора,
Волна искрится у Аполлинера.
Там можно слышать трели польской Сафо.
Такого не случалось в нашей речи,
Оршуля* явлена через четыре века.
Жизнь истлевает, крутится пластинка,
И дольше крутится, чем бархатный Карузо,
Играют жалобы Марии Павликовской
У брега ее смерти «Per che? Per che

Так не напрасна была кровь улана,
Запекшись звездами для муравьишек?
Возможно, нет вины и на Пилсудском,
Хотя его заботило немного, но границы
Он защитил. И двадцать лет купил нам.
Он тонок был в грехе и в заблужденьях,

Чтоб красоте дать время на взросление.
Но красоты одной – еще ведь мало? 

О, нет, читатель, ты живешь не в розе:
В этой стране свои и реки, и планеты,
Но хрупкая она, как утренние лимбы,
И каждый день ее творим мы снова,

И больше уважая новую реальность,
Чем ту, что застоялась в звуке и названье.
Вот так она оторвана от мира
Или ее совсем не существует.
Прощай минувшее. Еще взывает эхо.
А нам осталось говорить коряво.

Последний стих эпохи был в печати.
Написан был Себылой Владиславом,
Любил он скрипку вынимать из шкафа
И класть футляр на Норвида собранье,
Крючки мундира расстегнув под вечер.
(Он в Праге подвизался на железке.)

И в том стихотворенье -завещанье,
Он родину сравнил со Святовидом.
Все ближе свист к ней и удары барабана
С равнин восточных и равнин закатных
А ей все снится пчел своих жужжанье
И полудни в садах Геспериадских .
За это выстрелят в затылок Владиславу,
В лесу схоронят где-то под Смоленском?

Прекрасна ночь. Большой и яркий месяц
Пространство наполняет тем свеченьем,
Какое только в сентябре бывает,

И тихо в воздухе сегодня над Варшавой,
Далекие плоды-  аэростаты
Висят, мерцая, в предрассветном небе.

Слышны на Тамке каблучки девчонки,
Зовет вполголоса, и на плацу заросшем
Двоих идущих караульный слышит
(А он, невидимый, молчит, скрываясь)
И слабый смех потом в постели мрака.
Солдат не знает, как сберечь к ним жалость,
Их общую судьбу он выразить не может.
Рабочего из Тамки и девчонки-шлюшки.
Пред ними ужас наступившего рассвета.

И лучше поразмыслить нам позднее
Что стало с ними в днях или в столетьях.

alsit

Ч. Милош Трактат Поэтический ( продолжение)


III   ДУХ ИСТОРИИ


Когда с рук статуй позолота облетает,
Когда и с книг закона буква облетает,
Нагим, как око, становится сознанье.

Когда к металлу, на разбросанные листья

Огнями падают, как говорят, сухие листья,
Тогда и дерево добра и зла -  нагое.

Когда в картофеле не бьют крыла холстины,
Когда железо раздирает плоть холстины,

То остаются лишь навоз и избы под соломой.


На иглах троп, где в Мазовецких пущах
Меж Рейхом и моей родной державой,
А на песке следы крестьянки босоногой,
Остановившись, прислоняет к ели

Она поклажу, из ступни занозу вынимает.
И масла шмат лежит во влажной тряпке,
Напоминая оттиск плеч в музее.
На переправе потасовка, куры,
Кудахча, шеи тянут из корзины.

Хоть покати шаром в самой столице,

И в мисках, рядом с папиросной пачкой.
А в яме глиняной в предместье где-то
Старый еврей все умереть не может,

И крик его стихает только утром.

На Висле мрак, ивняк омыт водою,
И галька вся разбросана по шири.
Плещет колесами корабль осевший,
И маклаки с мешками в трюме.
И отмеряют  Стасик или Геник-

"Два метра!" Хлоп. "Два метра!" Хлоп. "Метр двадцать!"

Где ветром дым из крематория уносит,
Колокола звонят под «Ангела Господня»,
Посвистывая, ходит Дух Истории,
Любит края, омытые Потопом.
Бесформенный теперь и к форме не готовый,
Рад юбке домотканной  на заборе
В Аравии, и в Индиях, и в Польше.

Он пальцы толстые на небо возлагает.
И под его рукой педали крутит
Сети секретной организатор,
И в Лондоне военный представитель.


И тополя, мелки, как жито в бездне,
Крышу усадьбы провожают к лесу,
А там в столовой за столом уселись
В пехотных сапогах усталые кадеты.
И пыль с кустов у жениха на бачках.

Поэт его увидел, узнавая-
Божка, которому все подчинились-
И время и  судьба царств-однодневок.
Его лицо аж в десять лун размером,
И ожерелье из сухих голов на шее.
А не признаешь – то жезлом коснется,
И бормотать начнешь, и потеряешь разум,
А преклонишь колено, то дорога в слуги.
И презирать тебя начнет хозяин.

Лютни, лужки, и ты, венок лавровый!
Дамы, князья в высоких шапках, где вы!
Легко вас лестью можно осчастливить,
Чтоб с золотом мешок схватить проворно.
Он хочет большего. Он алчет крови, плоти.

Кто ты, о Всемогущий? Долги ночи.
Не ты ли – Дух Земли? И тот, который
Трясет деревьев ветки с их народцем,
Чтобы дроздам хватило вдоволь пищи?
И собирает насекомых ножки
На щедрую подстилку гиацинтам?

Ты -  он и есть, Великий Разрушитель?

Он, вечный, он, мой преданный товарищ,
Кто столько раз водил моей рукою

По гладким спинам девушек в июле,
Когда мы в сумерках гуляли с ними
У озера в сосновом аромате,

И где гармония поет, как не бывало
Об острове любви и о цветах лимона,
Пка заблудшим нам, о страхе не напомнит..
Как часто он, и красота, и слава,

И глухаря крик радостный, любовный
Иронией кривил поэтам губы,
И на ухо шепча, что в трелях соловьиных
В цветах весенних, в нашем вдохновенье
Он прячет расточительно приманку,
Чтобы закон природы не нарушить.

А кровь наша застынет, заржавеет,
Когда в пурпуровых плащах гниющих,
Падем мы в пыль эпох давнишних

Где ждет питекантроп, наш прародитель.
А ты, в разумном Гегелевском фраке,
Ты любишь дикие, под ветром страны,
И новое сейчас присвоил имя?

В зеленой сумке тайные брошюры,
Поэт же слышит Дух, как он смеется.
Как наказание я вижу разум.

И не восстанут против моей воли.

Как нам найти слова сказать, что будет,
Как нам найти слова в защиту счастья

- И запах у него, как у ржаного хлеба -
Если не знаешь языка поэтов.
Какие ритмы передашь потомкам?
Нас не учили. И совсем не знаем
Как совместить Необходимость и Свободу.

Два тесных брега в разуме блуждают.
Проклятье неземного и проклятье блеска
Штурмуя небеса, материю отвергнув.
И там тепло, и радостно в животной силе
Проклятье мыслящих, проклятье тугодумов.
И утренней звезде от этой лжи погаснуть,
Дар, долговечнее и смерти, и природы.

В зеленой сумке тайные  брошюры.
Гражданская поэзия в обломках.
Звучит фальшиво, ничего не зная,
Поскольку чувственна, молчат стихи в ней.
Лишь повторяет старые воззванья,
Возвыситься к величью не готова.

Двадцатилетние варшавские поэты
Знать не хотели ничего в столетье,
Мысль – главное, а не праща Давида.
Как человек в палате госпитальной,
Смеясь, как дети, и на ветках птички
Понять пытаясь раз, хоть и последний,
Пока врата из камня их не скроют,
И равнодушные к союзу с завтра,
И верные текущему моменту.
Не украшали одряхлевшей баррикады
Сиянья человечества, слова провидцев.
Стояла Богородица, сжимая рану
Над желтым полем, над венками павших.

И в изумленье молодежь касалась
Стола иль  стула, словно дождь пролился,
Найдя там одуванчик круглой формы.

И радугой казались им предметы,
Туманные, как их года прощанья
Предтечи славы, мудрости и мира,

Но от литаний им пришлось отречься.
В стихах они о храбрости молились:

«Из жизни, как от города, оставим
Дом золотой на малахитовой основе,
Хотя бы ночь позвольте провести там».
И греческим героям нет подобных
Вести на битву безнадежную надежду,
И представляя, как твой белый череп
Растоптан был  пятою чужеземца.

Коперник, идол немца иль поляка?
Цветы ему носил, но пал Боярский
И жертве быть и чистой, и бесцельной.
Тшебинский, этот новый польский Ницше,
Пред смертью рот ему заткнули глиной,
Он вспомнил стену, облака над нею
И на секунду черные глаза открылись.
Бачинский лбом стучал по карабину.

И голубей вспугнуло их Восстание.
Гайцы, Строинского в багровом свете,
Как на щитах, на небо возносили взрывы.
И на гусиных перьях их, в чернилах,
Под липами, дрожа, сияние всходило.
И то же правило царило в книгах -
Что красота растет из убеждений,
Что бытие так смотрится в зерцала.
Тогда живущие полями убегали,
Но от самих себя и понимая,
Что век закончится до их возврата.
Песок зыбучий перед ними, на котором
Анти-деревьями становятся деревья,
Где нет границы между формою и формой,
Дом золотой обрушился, и СТАНОВЛЕНЬЕ
И ЕСТЬ, два слова лишь, но всем владеют,

И каждому теперь нести до смерти
Память о трусости – раз умирать без цели
Он не хотел, раз не хотел он смерти.
И Он, предсказанный давно, желанный,
Над ними воскурил немеряно кадильниц.
Они в грязи к стопам Его припали.
«Король столетия и вне Движения,
И наполнение пещер во глуби океана
Ревом без звука, бьющего из крови,
Из плоти, что акула разорвала
Терзала полуптица, полурыба,
В железном бульканье камней и в шуме,
Когда архипелаги поднимались.
Кипит прибой, возносятся обломки,
Глаза не жемчуг, кости, соль с которых
Сняла короны и парчовые наряды.

О, Безначальность, ты всегда посередине.
Меж формами, потоки, искры,
О антитезис, в тезисе рожденный.
И вот, как боги, все уже мы стали,
Хотя считаем, что не существуем.
И следствие в тебе равно причине,
Как волны из глубин твоих же океанов,
И показал разнообразность мира,