Tags: Донн

alsit

Д. Донн Из святых сонетов

I

Меня Ты создал – твой шедевр сгниет?
Направь сейчас, ведь смерть спешит ко мне,
Я к ней бегу, она – быстрей, зане
Поблекшие глаза не ждут уже щедрот,
Отчаянье позади, смерть, обличив в вине,
Плоть тянет в ад, мне гнить на самом дне,
Ужасна смерть, никто же не спасет.
И только ты вверху, я обращаю взгляд
Тебе вослед, и снова воскрешен;
И час не продержусь, хоть не гляжу назад.
Наш ловкий враг – как искушает он!
Его искусства победи искус,
Как к адаманту, сердцем притянусь.

Примечание:

Адамантом называли любое твердое вещество, например - алмаз, он же служил материалом для оружия богов. И адамант, и алмаз происходят от греческого слова αδαμαστος, что означает «непреклонен». Вергилий описывает Тартар, как виселицу, защищенную колоннами из адаманта. В средние века адамантовая твердость и магнитные свойства смешались. Однако, существовала точка зрения, что адамант может блокировать воздействие магнита. Кроме того, адамант имеет еще одно значение — любовник, возлюбленный.

Оригинал:

https://www.poetryfoundation.org/poems/44113/holy-sonnets-thou-hast-made-me-and-shall-thy-work-decay


II

Как должно, я права Тебе вручил,
Мои, Господь. Тобою сотворен
И для Тебя, я кровью был спасен
Твоей, не Твой уже, когда я гнил.
Я сын Твой, для того, чтоб средь светил,
Слугою быть, но оплати мой стон,
Я агнец Твой - пока не предан он
Мной - Духа Храм, а я уже без сил.
Зачем врагу такая власть дана?
Не похищая, твой шедевр украл,
Хоть Ты ради меня, борясь, восстал
Впаду в отчаянье, раз истина видна -
Что любишь всех, но не меня сполна,
А ненавидя, не отпустит Сатана.


https://poets.org/poem/due-many-titles-i-resign-holy-sonnet-ii


III

Когда бы слезы, с ними каждый вздох
Вернуть в глаза и в грудь - все истощил
В святой досаде - чтоб хватило сил
Оплакать то, что я оплакивать не смог
В моем язычестве, и слез каких поток
Лишили зрения? И что не искупил
Страданием, грехом? Я каяться решил,
Ведь я страдал, страдать я буду впрок.
Опухший пьяница, полночный вор
Чесоточный блудник, или гордец
Услады помнят эти до сих пор,
Для зла грядущего. Мне ж под конец
Нет облегчения, вместо утех,
Во мне причина, следствие и грех.

Оригинал:

https://owlcation.com/humanities/John-Donnes-Holy-Sonnet-III-O-might-those-sighs-and-tears-return-again
alsit

Д. Донн Аромат духов (Из «Элегий»)

Раз, только раз, застали нас с тобой,
Но мне в вину поставлен наш разбой,
Пытали словно вора у ворот,
Поймав, ограбленные в этот год.
И сам я был предательством смущен,
Отцом твоим допрошен и крещен.
Словно вменял пред казнью он мне иск,
Как будто я какой-то василиск.
Он клялся часто, что изымет красоту
У красоты твоей, любовную еду,
Богов надежду, коль застанет нас
Как две души слиясь, ах, не сейчас.
А мать бессмертная твоя, она лежит
На ложе смертном, смерть ее бежит,
И бдит всегда, проспав день напролет,
Кто по ночам там выйдет и войдет.
А за руку возьмет, то излучает свет,

Чтоб кольца отыскать или браслет.
А поцелует, то ведя допрос,
И обнимает, в страхе вдруг узреть засос.
На похоти поймать, мужские имена
Произнесет - на чьем, вспотев, бледна,

Отметит, и расскажет, что легки,
Как в юности ее и похоть, и грехи.
И все ж, любовь все колдовство смела,
И увела от материнского тепла.
Но вот братишка твой, как злобный дух,

В альков вбегал, весь обратившись в слух.
И, на коленях зацелованный, потом
Подкуплен был недремлющим отцом.
Как и слуга- громила, кто давно
Клянется богом, в вере твердый, но
И только, и бежит в ночи к вратам
Из Родоса Колосом – по моим пятам,

И кто внушил мне, раз в аду нет мук
Иных, то поместят нас в общий круг.

За то и нанят был отцом твоим,
А ведь не ведал же, что мы творим.
Но, О! слаб человек, принес я сам
То, что и выдало меня врагам,
Запах духов такой, что и отца ноздря
Унюхала; поймал он нас не зря.
И как король-тиран, когда еще не спит,
Почуяв порох, бледный бес дрожит,
А будь то вонь, он бы подумать мог,
Что изо рта его или же с ног;
Но всяк из нас на острове живет,
И где разводят разве только скот,
Единороги монстров где зовут,
Он думал, что к добру- как бы не тут!
Учил шелка свои я не шуршать
Но вот немую обувь не унять.
И только этот горько-сладкий аромат,
Иудой предал с головы до пят.
Не заподозренный еще в вине,
Донесся до него, пристав ко мне.
Земли фекалии сбивают с толку в миг,

Не отличишь здоровых от больных!
Из-за него влюбленные глотают смерть
Со вздохом прокаженной шлюхи ведь.
Все ты, пятно в сословии мужей
Женоподобных, скажем мы, скорей;
Тебя желают во дворцах вельмож,
И многое в излишке там найдешь;

Но благовония богам были милы,
Не запах сам, но то что их там жгли.
И в целом и в отдельности вы мразь -

Любить ли зло, презрев зла ипостась?
Коль вы добры, добро сгниет в миру;
Но вы единственны, и это не к добру –
Я сам вручу тебе одеколон,
Отца труп умастить… Умрет ли он?



Примечания:

http://kruzhkov.net/essays/fortune/aromat-dzhona-donna-i-nyukh-lorda-berli/ к сему примечание  - некоторые положения в эссе не верны, ибо опираются на вольный перевода задним числом, а не на оригинал.

Оригинал:

https://www.bartleby.com/357/65.html
alsit

Д. Донн Элегия VII

Плодит Природа дур, а я учил
Софистике любви, изо всех сил
Не понимал
a ты, как и сейчас,
Ни жестов таинство, ни речи глаз:
Не различала вздохи – суть наук
И даже эту ложь, ее отчаянья звук

Ни жидкость слез, их лихорадки жар,
Что тоже суть болезнь, но ведь и дар,
Не научил тебя, что алфавит
Цветов обманчив
или ядовит.
В букетe, безъязыкий, и когда
Меж нами он снует туда - сюда.
Попомни, что и всяка речь твоя
Твоим истцам: «Я, если вы не прочь, друзья»;
Пусть имя мужа знает каждый талисман
Но хитроумие твое всегда обман.
Поскольку даже долгий разговор
Не вынудит тебя нести не вздор,
Злом притчи извратив, и фразы строй.
Вернув долги ему, а муж ведь над тобой
Трудился, от банальности тебя спася.
И инкрустировал, и увидать нельзя,
Что ты моя: и очищал я суть твою
Любовно, чтобы быть тебе в раю.
Мои создания твои молитвы и слова;
Я ум и жизни древо заложил в тебя едва,
И это все вкушать другим? А мне подстать
Воск растопить, другим же класть печать?
Кобылку укротил я под собой,
Чтобы на ней потом скакал другой?


Оригинал:

https://www.poetryfoundation.org/poems/50663/elegy-vii-natures-lay-idiot-i-taught-thee-to-love
alsit

Очерки русской культуры Том 2, гл. 8

Литания Джону Донну 


Недавно литературная общественность отметила 80 - летие замечательного поэта А. Величанского, поэта незаслуженно забытого, но, надо надеяться, и «его стихам, как драгоценным винам придет черед». Поэт входил или был близок группе СМОГ, чье название расшифровывают по-разному: «Смелость, Мысль, Образ, Глубина», «Сила Мыслей Оргия Гипербол» и — чаще — «Самое Молодое Общество Гениев» (Л. Губанов) но гениев оттуда не вышло, увы, хотя несколько сильных поэтов тем действительно были  - упомянутый Губанов,  Кублановский,  Кривулин …и, собственно,  юбиляр. По этому поводу появились две статьи, первая - О. Седаковой, поэта если не гениального, то довольно близкого к этому определению  ( https://thelib.ru/books/aleksandr_velichanskiy/mgnoveniya_oka-read.html?fbclid=IwAR3plOoAw-_EqzAZww8I5FKp17GeeDL-GppFZyj3SMlqkOkWGr0vb9ZzdKQ) и
публикация  Марии Говтвань ( https://www.rsl.ru/ru/all-news/alexandre-velichansky-80?fbclid=IwAR0VrOpyL4KLYz9QKdQp-QmrYw9EAinXEC1LZ-VQISMGNQMP919yHOBQKLU).

Нас, естественно, заинтересовали там такие высказывания:

«Нужно было бы сказать о том, что было насущным для него: об Эмили Дикинсон – ангеле его поэзии, о народных балладах, грузинских и британских, о его библейских и мифологических темах, об Элладе его детства, эгейской Одиссеевой воде.»

и

«Александр Леонидович был прекрасным переводчиком. Он переводил Шекспира, английских поэтов Джона Донна и Джорджа Герберта, греческого поэта Константиноса Кавафиса, грузинские баллады Нико Самадашвили и Галактиона Табидзе, над переводами классика американской поэзии Эмили Дикинсон работал всю жизнь. Иосиф Бродский высоко ценил английские переводы Величанского. «Первое его дело — писать стихи, — говорил он. Но второе дело — он обязан для русской литературы перевести Эмили Дикинсон».

Мы уже выяснили, что великий поэт И. Бродский, как переводчик явно не состоялся           (исключая авто- переводы из Кавафиса в содружестве с Г. Шмаковым,  последние качественней Кавафиса в переводах Величанского), в рассуждении что оригинальные поэты за редчайшим исключением переводчики плохие или, вернее, не писать самому стихи для переводчика условие необходимое, но недостаточное . Но и заметили, что переводы Величанского из Дикинсон крайне плохи и по форме, и по содержанию. Вот цитата из замет:

«Метафорическая символика Дикинсон исчезла и получилась банальщина или невнятица, но жалостливая, как прошлогодний снег, недостойная ни великого Поэта, ни прекрасного поэта Величанского https://alsit25.livejournal.com/78769.html

 Однако, как оказалось, он переводил еще и Донна, а Донна на русский достойно перевести не удалось еще никому, возможно потому что в русской поэзии единственным последовательным представителем «метафизической школы» Донна был только один     И. Бродский, хотя, как замечает М. Крепс, элементы этой техники можно найти у многих, начиная с А. Кантемира.
   Нам удалось найти в сети один из переводов пера Величанского из Донна, а именно «Литанию», что позволяет и нам сделать суждение о качестве его переводной поэзии и в этом случае. И усомниться в оценке таланта Величанского Бродским. Перевод здесь, там же приведен оригинал: http://81.176.66.163/INOOLD/DONN/donne2_1.txt

      Тут надо заметить, что «Литания» была написана лет за десять до «Благочестивых сонетов», во время, когда Донн обращается к Протестантской ветви, Англиканской Церкви.  И если по поводу «Литании» он замечает в письме к сэру Генри Гудайеру, что       «вряд ли обе конфессии могут обвинить меня в мерзостном богохульстве», или другими словам Донн еще ищет компромисс меж конфессиями, то в «Сонетах»,  скорее всего,  одна из конфессий право на это имела. Ибо буде «Сонеты» напечатаны сейчас на Фейсбуке, то автор их был бы забанен на всех аккаунтах, открытых Донном, в силу полного отсутствия политкорректности и оскорбления чувств верующих католиков.
   Интересно проследить есть ли повод забанить Величанского в соцсетях. Мерзостен ли он в достаточной степени или нашел переводческий компромисс и хоть как-то намекнул что перевел величайшего поэта. Но для этого надо прочесть самого Д. Донна. И конечно же читать его надо в сугубо теологическом контексте, как многих его современников от Марвела до Геррика, да и атеист язычник Шекспир тоже читается по большей части в том же контексте.

  Тут не место обсуждать структуру Литании, как таковой, отметим только, что начинается они традиционно с Invocation – обращения, вызывания духов Троицы, Отца, Сына и св. Духа.  Что же касается Донновской интерпретации, то она не слeдует образцам литаний католицизма и характерна неким анти-эстетизмом и свойственным Возрождению рационализмом, особенно в рассуждении понятия греха. Есть у него еще неявные нюансы стилистики, в наше время уже почти никому не понятные и несколько оскорбительные  для католиков. Но главное ведь передать мерзость этого великолепия.  И что же делает Величанский?  Обратимся к самому Донну.

                               I. The Father

                  Father of heaven, and him, by whom
               It, and us for it, and all else, for us
                  Thou mad'st, and govern'st ever, come
               And re-create me, now grown ruinous:
                       My heart is by dejection, clay,
                       And by self-murder, red.
               From this red earth, О Father, purge away
               All vicious tinctures, that new fashioned
               I may rise up from death, before I am dead.

По - русски прозой это воспроизводится так:

Отец небесный, и тот, кем  -
Это (создано), и нас для этого. И все остальное для нас.
Ты безумный и властный всегда, явись
И пересоздай меня, теперь все больше гибнувшего:
Сердце мое (или душа моя) из-за уныния прах,
И из-за самоубийства красно,
Из этой красной глины, о Отец, очисть
Все порочные примеси, чтоб преображённый
Я восстал из смерти, прежде чем умру.

   Сразу возникает вопрос, что это за «И» в первой строке, кто это?  Поскольку не Отец небесный, а кто-то еще. Почему-то подумалось о У. Блейке и его мерзостной теологии.  Вряд ли существует еще какая Литания, где Бога – Отца называют безумным, если здесь подразумевается Он, полновластный. Слово dejection помимо поэтического значения имеет и обсцентный синоним – испражнения.  Упоминание примесей отсылает к алхимии, которая часто появляется в метафорах у Донна, как элемент тогдашней культуры, но благочестивым занятие это не назовешь. Посему, видимо, пишется не совсем благочестивое сочинение, но по накалу лексики уже напоминающее мерзкие божественные «Благочестивые сонеты», да и по энергетике они схожи с Литанией. И, нaконец, что это за IT?  Которое может быть – он, она, мы, но и неодушевлённые предметы, т.е. ВСЕ, но еще не названное Создателем или им, ею, ими. Или другими словами, такое ощущение, что строфа разворачивается не в обычном трехмерном пространстве нашего мышления, а в большем количестве измерений.
Вот каким дайджестом это отображается в двумерной проекции перевода.


I. Отец

                  Отец небесный, сотворивший их
               И нас для них, и прочий мир - для нас,
                  Приди, владыка из владык,
               И воссоздай все то, что было "аз":
                       Мой дух в сквернейшем из сердец
                       Самоубийством ал.
               Адамов бурый прах очисть, Отец,
               От тленных пятен - чистым, как кристалл,
               Чтоб я до смерти из нее восстал.

  Вот, кто эти «их»? И для кого мы? Ну зачем тут архаический «аз»? Что за корявая фраза «ал самоубийством»? При чем тут Адам? И почему прах у него бурый? Куда пропала часть сравнения с кристаллом? Из кого – «из нее», из праха что ли? Но прах мужского рода. Полная бессмыслица, ибо видно, что поэт задался целью сохранить ритмические характеристики стихотворения и рифмы, но совершенно не понимает или не хочет понимать смысла сказанного. Полуграмотная ахинея, а не стихи, если не считать последней строчки.

Но Донн продолжает:
                             II. The Son

                  О Son of God, who, seeing two things,
               Sin, and death crept in, which were never made,
                  By bearing one, tried'st with what stings
               The other could thine heritage invade;
                       О be thou nailed unto my heart,
                       And crucified again,
               Part not from it, though it from thee would part,
               But let it be by applying so thy pain,
               Drowned in thy blood, and in thy passion slain.

Или:

О сын Господень, кто зрит два явления
Грех и смерть вкрадывающуюся, и что никогда не творилось,
Производящим на свет. Уставшим от всего, что жалит.
Другие могли захватить твое наследие.
    О будь прибит гвоздями к моему сердцу
    И распни снова
Не отказывайся, удаляясь, ибо ты тогда от себя удаляешься,
Пусть так случится, причинив так твою боль,
Утопив в твоей крови, и в страсти твоей убей.

  Обратим внимание на игру слов – два, один. Это все элементы Троицы, главной теме, по крайней мере, первых трех стихотворений «Литании», где по логике божественной арифметики один равно трем, и отметим ассоциации к «Блохе», где трое тоже были одним. И смерть блохи оказывалась тождественной смерти любовницы – удаляясь от меня, ты удаляешься от себя, - отождествление себя с Распятым.  Не пропустим и подсказку – кто там был иной в первой строфе и захвативший наследие.

Величанский переводит это так:


                                  II. Сын

                  О, Божий Сын, узревший их -
               И грех, и смерть, что в вечну жизнь вползла,
                  Отдавшись смерти, Ты постиг,
               Какими муками казнит нас ангел зла;
                       Пускай же снова пригвоздят
                       Тебя к душе моей -
               Не кинь ее, хоть будет рваться в ад,
               Дай приобщиться к Твоим мукам ей -
               Пусть канет в кровь и в смерть Твоих страстей.


  Поскольку в первом стишке Литании это несуразное «их» уже было, не следовало его совать сюда, ибо кто-то же может вспомнить, что было чуть выше, даже сам переводчик Литании.  А так получается и смех, и грех. Или смерть текста. Но тут выясняется еще одно недоразумение, а именно, переводчик полагает, что It, это «грех и смерть», хотя сам Донн, подсказывая, уточняет в части обращенной к Богу-Отцу «and all else», т.е. и все остальное в мире.  Да и при всем тождестве трех Ипостасей Триединого, все-так Сын ничего не творил, кроме учения своего и чудес, а Бог – Отец в любом случае еще и Творец, если не тот, другой, на кого намекает Донн. Дальше возникает вопрос -Кто собственно должен пригвоздить Его к душе поэта? А ведь тут идет глубок интимный разговор двух, которые Одно, без соглядатаев. Но выражение «Не кинь ее» уже ни в какие ворота, если вспомнить аналогичное «Не кинь ее на бабки» …  и это пишет поэт с уникальным слухом…такое    невозможно, даже если пишешь халтуру для заработка, а вроде поэт писал это по велению души, не приобщенной к западной культуре.

Мы переходим к Духу Святому:

                            III. The Holy Ghost

                  О Holy Ghost, whose temple I
               Am, but of mud walls, and condensed dust,
                  And being sacrilegiously
               Half wasted with youth's fires, of pride and lust,
                       Must with new storms be weatherbeat;
                       Double in my heart thy flame,
               Which let devout sad tears intend; and let
               (Though this glass lanthorn, flesh, do suffer maim)
               Fire, sacrifice, priest, altar be the same.

И по-русски IT читается так:

О, Дух Святой, я и сам Храм тожественный тебе,
Но со стенами из грязи и спрессованной пыли (праха),
И будучи святотатственно
Полу-погибшим в пламени молодости, в гордыне и похоти,
И должен новыми бурями изничтожен;
Удвой в моем сердце твое пламя,
Которое заставит собрать благочестивые печальные слезы и позволь
(Хотя этот стеклянный светильник, плоть увечная страдает)
Огню, жертве, жрецу, алтарю быть тождеством.

  Здесь типичная для Донна метафора на всю строфу, уподобление себя Храму, который здесь сам Св. Дух, со всеми его атрибутами, но и сквозная метафора Триединства, единства вообще, желание преображения «всего», что наполняет Храм, уподобиться божественным субстанциям. Включая часть его – светильник, который появился здесь для снижения и укора гордыне поэта, части, дерзко уподобившей себя целому.

III. Дух святой

                  О, Дух Святой, ведь храм Твой аз
               Есмь - хоть из стен, что грязь и низкий прах,
                  Почти исчез Ты, расточась
               На спесь, пыл, похоть во младых годах;
                       Недугом новым полнь мне грудь,
                       Удвой свой пламень в ней,
               Чтоб разгорался в скорби слез, и будь
               (Пусть плоти от сияния больней) -
               Будь - жертва, огнь, алтарь и иерей.

  В переводе слишком много лишних и неуклюжих слов, ну что это такое - «полнь»? или «похоть во младых годах», или «что» вместо, «который», поэт полагает, что архаика вывезет. Крайне неблагозвучная поэзия. Не то что в стихах у Величанского.

  Опустим четвертое стихотворение представляющее синтез первых трех ипостасей, и где Донн множит богохульные парадоксы, развивая свою поразительную теорию множеств, в которой число три уже равно бесконечности.  Перевод его столь же бессмысленный и уродливый текст, как и первые три, но что там с Девой Марией вне Троицы?

                             V. The Virgin Mary

                  For that fair blessed mother-maid,
               Whose flesh redeemed us; that she-cherubin,
                  Which unlocked Paradise, and made
               One claim for innocence, and disseized sin,
                       Whose womb was a strange heaven, for there
                       God clothed himself, and grew,
               Our zealous thanks we pour. As her deeds were
               Our helps, so are her prayers; nor can she sue
               In vain, who hath such titles unto you.

Тебе прекрасная благословенная мать – девица,
Чья плоть спасла нас, эта  она - херувим, ( те. Ангел бесполый)
   Открывшая Рай, и позволившая
Человеку (индивидуальности, личности – «одному» здесь) требовать право на невинность, и на грех незаконного вторжения в чужую собственность,
     Чье чрево было чуждыми нам небесами, ибо там в его оболочку
     Господь заключил себя и рос (там).
Мы проливаем страстную благодарность. Ее деяния
Нам в помощь, как и ее молитвы; никого она не осудит
Всуе, кто способен увенчать тебя такими титулами.

Парадоксы и здесь, но и некая эротика, как тут не вспомнить Дикинсон с ее нетрадиционными отношениями с Иисусом…

А чем полон стишок в переводе?

                               V. Святая Дева

                  Благословенна Дева-Мать,
               Чья плоть спасла нас; Дева-Херувим -
                 Врата отверзла в рай опять:
               С Ней первородный грех несовместим,
                       Чье чрево - небо дивное, зане
                       В нем воплотился Бог,
               О коем мы ревнуем. Что мы вне
              Ее деяний ли, Ее молитв-подмог?
               Ее величие - их верности залог.

   Единственная удачная находка здесь это «отверзла», ибо так говорят об Аде. Но идея несовместимости первородного греха с Девой уже несколько с ней и оригиналом не совместима, как и подделки под церковную архаику косноязычным языком греха словесного. И подмога не подмогнет этому прямоговорению, уничтожившему изыски виртуозной речи великого поэта, говоря языком современным, ибо Донн и сегодня современен как никогда.

  Вряд ли имеет смысл обсуждать весь длинный текст Донна, нам кажется ключ к его прочтению мы дали, а обсуждать его русское воплощение тем более, ибо это мертворожденное тело и воскресить его невозможно никакой редакцией. В которой собственные стихи Величанского не нуждаются в рассуждении их совершенства.
alsit

Д. Донн Блоха

Глянь на ничтожное в блохе, зане
Ничтожно то, в чем отказала мне.
Она обоих нас сосала для утех,
И наша кровь в ней смешана, что грех
Ты вслух не скажешь, что-то говорит,
Ведь не невинность потерять, не стыд.
      И счастлива она в предчувствии услад,
      Напившись крови от двоих подряд.
      А большее не можем, говорят.

Остановись, три жизни сбережешь,
И мы во браке, да простится ложь,
Эта блоха и ты, и я, и нам
Здесь ложе брачное и брачный храм.
Всем вопреки, в живом вдвоем сошлись,
В стенах гагата безопасна жизнь.
      И пусть обряд убьет, застав врасплох, 
      Самоубийство, жертвы запретил нам бог.
      Ведь три греха уже в убийстве трех.

Жестока ль ты, окрасив, не простив,
Свой ноготь в кровь ее невинности?
И в чем, помилуйте, блохи вина?
И капля крови то - всего одна.
Ты празднуешь триумф, и говоришь про нас
Что оба мы сильны и прежде, и сейчас,
     Что ж, верно, но пойми, напрасен страх;
     И честь, когда откажешь мне в сердцах,
     Утратим, коль с блохой смешаешь прах.

Оригинал:

https://www.poetryfoundation.org/poems/46467/the-flea
alsit

ОЧЕРКИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ Т. 2 ГЛ. 7

О новых веяниях в литературоведении.

В последнее время появился некий новый вид сравнительного литературоведения, видимо, заложенный поэтом, переводчиком и литературоведом Г. М. Кружковым, а именно выводить турусы на колёсах на основании совпадения одного слова в двух текстах. Например, если в стихотворении Йейтса появляется павлин и этот павлин распустил хвост еще где, то сразу появляться идея связи двух поэтов или даже поэтик. И вот у него объявился последователь - А. Нестеров литературовед и переводчик
Из недавно опубликованного  (https://www.openrepository.ru/article?id=240747) :
ДЕЛО НАШЕ – ПОЧТИ АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЕ...»: ПОЭТИЧЕСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА И. БРОДСКОГО И У.Х. ОДЕН
Оставим в стороне вопрос - публицистика ли это, и есть ли в английской поэзии поэты-граждане, как Евтушенко или Быков, перейдем сразу к ссылке в этом эссе на стихотворение Одена  « О, что там…»  как к примеру, притянутому за уши. (перевод мой – АС)
О, ЧТО ТАМ ДОЛИНУ, ВЗГЛЯНИ, РАЗБУДИЛО

О, что там долину, взгляни, разбудило
Будто то грома раскаты, раскаты?
Это солдаты в красных мундирах, милый,
Это идут солдаты.


……………………………….

О, у ворот уже сломан замок.
Что ж во дворе псы не лают, не лают?
По полу топот тяжелых сапог.
Ах, как глаза пылают.


Нестеров пишет:
««their eyes are burning» – «глаза их горят», «глаза их налиты кровью». Но вспомним: в самой известной сказке про серого волка, в «Красной Шапочке» братьев Гримм, среди прочих вопросов, задаваемых героиней волку, что прикинулся бабушкой, спрашивается: «А почему у тебя такие большие глаза?» Мотивы этой сказки обыгрываются Бродским напрямую в стихотворении «Послесловие», написанном в 1986 г., за три года до «Fin de siècle», и включенном в сборник «Урания»: Мой голос глух, но, думаю, не назойлив. Это – чтоб ты не заметил, когда я умолкну, как Красная Шапочка не сказала волку.» Как бы то ни было: серым волком пугают детей.»
Как бы то ни было, в этом стихотворении Бродского «Послесловие», действительно, пугают и действительно обыгран, но как можно проводить подобную аналогию с Оденовским  текстом  на основании только «горящих глаз»? Где именье, а где вода, или в Киеве дядька?
Или вот:
«И еще одно стихотворение Бродского в книге «Пейзаж с наводнением», связанное с Оденом – «Меня упрекали во всем, окромя погоды». Сам Бродский считал этот текст программным и настаивал, чтобы именно он закрывал книгу
Меня упрекали во всем, окромя погоды, и сам я грозил себе часто суровой мздой. Но скоро, как говорят, я сниму погоны и стану просто одной звездой. Я буду мерцать в проводах лейтенантом неба и прятаться в облако, слыша гром, не видя, как войско под натиском ширпотреба бежит, преследуемо пером. Когда вокруг больше нету того, что было, не важно, берут вас в кольцо или это – блиц. Так школьник, увидев однажды во сне чернила, готов к умноженью лучше иных таблиц. И если за скорость света не ждешь спасибо, то общего, может, небытия броня ценит попытки ее превращенья в сито и за отверстие поблагодарит меня. 
Здесь аллюзии внутри одного стихотворения ведут сразу к нескольким текстам, что, в принципе, достаточно характерно для Бродского
Что тоже верно, и далее Нестеров раскрывает коннотации к Маяковскому с обширным рассуждением на эту тему. НО!
«…в эту полемику Бродский вовлекает Одена, вводит отсылку к его стихотворению «The More Loving One» («Любящий больше»). В эссе «Поклониться тени», посвященном памяти английского поэта, Бродский подчеркивал: То, с чем он нас оставил, равнозначно Евангелию, вызванному и наполненному любовью, которая является какой угодно, только не конечной – любовью, которая никак не помещается целиком в человеческой плоти и потому нуждается в словах. Если бы не было церквей, мы легко могли бы воздвигнуть церковь на этом поэте, и ее главная заповедь звучала бы примерно так: Если равная любовь невозможна, Пусть любящим больше буду я.»
Целиком Оденовское стихотворение выглядит следующим образом (перевод мой АС):

Звезды, обычно, встречая мой взгляд -
Шел бы ты к черту - мне говорят,
Но на земле гораздо страшней

Участия ждать от людей и зверей.

Если же здесь никто, никогда,         
Равною страстью, как эта звезда,    
Сгорая, ответить не сможет ей,   
Пусть  буду тем, кто любит сильней.

Поклонник, каким я являюсь, звезд,
Что видят меня в гробу, во весь рост,
Не скажет, их видя над головой,
Что ужасно скучал я хоть по одной.


Если же им суждено умереть,
Во мрак прекрасный придется смотреть,
Неба пустого величью учась,
Хотя это потребует не один час.


И Нестеров продолжает:
«В начале этого стихотворения Оден говорит, что безразличие – наименьшее из зол, которых следует опасаться, а Бродский с этого утверждения, взятого в качестве затакта, начинает: «Меня упрекали во всем, окромя погоды, и сам я грозил себе часто суровой мздой», – подчеркивая тем всю меру не-безразличия»
Но таким манером можно за уши притянуть и Гомера, и Данте, и Пушкина -
                                       

Повсюду странник одинокий,
Предел неправедный кляня,
Услышит он упрек жестокий...
Прости, прости тогда меня.          

Да и мало ли где звучит слово «звезда» или «упреки».
      

Если Оден пишет о своих любовных отношениях с Богом, который здесь эти самые звезды (если проявить эрудицию и связать стишок с Кантовским звёздным небом над головой) о том, что Звездам нет до нас дела, и что Бродский действительно повторил, но в совсем другом стихотворении, то Бродский пишет совсем другое, о том, что поэт вместо Бога пробивает броню Небытия и берет на себя функции звезд, и в совершенно в другой метафорике, чем в приведенном стишке Одена.
Уже в другой публикации «ДЖОН ДОНН И ФОРМИРОВАНИЕ ПОЭТИКИ БРОДСКОГО: ЗА ПРЕДЕЛАМИ «БОЛЬШОЙ ЭЛЕГИИ» ( сборник «Иосиф  Бродский  и МИР метафизика, античность, современность»)   Нестеров пишет:
«Ранние стихи строились как протяженное линейное развертывание метафоры, причем сама эта метафора так или иначе связывалась с путем или дорогой, движением: таковы «Пилигримы» ( 1958), движение задает всю структуру образов «стихотворений о всадниках»: «Под вечер он видит ... » и «Ты поскачешь во мраке ... » ( 1962), движение процессии определяет появление персонажей-масок в поэме-мистерии «Шествие» (1961), и движение же задает цепочку сменяющих друг друга образов, так проплывают перед взглядом пешехода фронтоны зданий , в стихотворении, приближающемся к поэме: «От окраины к центру» ( 1962). Все эти тексты «развертываются» линейно: образ вводится, разрабатывается, «угасает» и уступает место следующему. Если мы обратимся к Донну его «Песням и сонетам» или стихотворным посланиям, то увидим, что большинству из них присущ совершенно иной принцип построения…»
Что тоже весьма сомнительное утверждение, которое можно приложить куда угодно, если в стихотворении кто-то куда-то движется, например, Онегин из столицы в деревню.
Или он же пишет о том, что Донн «идет дальше»:
«Укажем в качестве примера хотя бы на стихотворение «Блоха» («The Flea»), учитывая, что оно присутствует и среди переводов Бродского из Донна. Первая строфа стихотворения экспозиция ситуации и темы: «героиня отказывает поэту в том, что досталось даже блохе». Вторая строфа развертка метафоры: «блоха храм и ложе возлюбленных; пусть недовольны героиня и ее родители встреча влюбленных произошла: в брюшке блохи». Фактически, метафора здесь исчерпана. Поэт, принадлежавший к поколению «старших елизаветинцев», на этом бы и остановился. Однако Донн идет дальше - Весь блеск остроумия второй строфы нужен был ему, чтобы увидеть ситуацию под совершенно иным углом зрения, «опрокинуть» ее . В переводе Бродского, весьма точном, стихотворение звучит следующим образом» (см. ниже после подстрочников)
Интересно посмотреть насколько «точен» перевод нашего гения, ибо сам Нестеров переводчик поэзии весьма дурной и, возможно, его критерии оценки поэтического текста сильно занижены.

Итак:

Отметь только эту блоху, а в ней отметь
Как ничтожно то, в чем ты отказываешь мне.
Она пососала меня, а теперь сосет тебя
И в этой блохе наша кровь смешается,
И ты знаешь, что то, что вслух не скажешь
Грех, а не стыд, не потеря девственности,
И получение наслаждения перед обхаживанием
   И она, насладившись, пухнет от одной крови двух 



И это, увы, самое большее, на что мы способны.

Экспозиция вполне понятна, но уже вводится понятие греха, основное в христианской мифологии в рассуждении телесного и духовного. Но и намечается недостижимое.

И как это передано в переводе:

Узри в блохе, что мирно льнет к стене,
В сколь малом ты отказываешь мне.
Кровь поровну пила она из нас:
Твоя с моей в ней смешаны сейчас.
Но этого ведь мы не назовем
Грехом, потерей девственности, злом.

       Блоха, от крови смешанной пьяна,
       Пред вечным сном насытилась сполна;
       Достигла больше нашего она.


Сразу возникает вопрос почему блоха оказалась на стене после акта соития с двумя персонажами этого менажа де труа. Ведь блоха, а не клоп или таракан. Куда они вообще скачут после плотских наслаждений? Если конечно наш поэт не пошутил на тему равнодушного супруга, отвернувшегося к стенке.  Неужели гений, знавший все рифмы в русском языке не смог найти другую? «А он обожал рифмы, он знал все рифмы русской поэзии, он запрещал себе рифмовать глаголы и прилагательные, его рифмы часто становились метафорами и несли смысловую нагрузку» (В. Полухина)
Но и финальные строчки строфы удивительно не «точны». Причем тут пьянство блохи в качестве достижения и эта отсылка к вечному сну?

Остановись (не убивай), и три жизни в одной блохе сберегутся,
И мы почти, да более чем в браке.
Эта блоха, ты и я, и это
Наша брачное ложе, и храм брака.
Хотя родня недовольна, и ты, и я мы сошлись,
И заточены в этих живых стенах гагата.
Хотя ритуал вызывает желание убить меня
Не позволим добавить сюда самоубийства
И жертвоприношение, три греха в убийстве трех.

Как отмечают комментаторы, эта строфа собственно и наполняет стишок религиозным содержанием, что характерно для метафизической школы Донна, лучшим учеником в которой был И. Бродский. «Человеческое тело суть храм Духа Святого (Павел «К Коринфянам). И постоянные отсылки к числу три, и к неприемлемому в христианстве самоубийству или каждению идолам, принося им жертвы. Интересно здесь слово “use”, скорее всего правильный перевод – ритуал, учитывая архаический словарь. Use ·vt The special form of ritual adopted for use in any diocese; as, the Sarum, or Canterbury, use; the Hereford use; the York use; the Roman use. Тем более, что ниже упоминается жертвоприношение, что тоже ритуал. И, наконец, упоминание гагата (вспомним как его свойства обыгрывал столь же великий поэт Р. Геррик), на которое Нестеров обязан был среагировать, как реально специалист по научной символике Донна из области алхимии, астрологии и прочих реалий Донновских интересов.

«Англичане считали, что гагат может сделать человека незаметным, невидимым — укрыть своим ночным покровом. Поэтому гагат любили воины, путешественники, воры и почтальоны — талисман защищал от опасностей и от укусов змей и злых собак. Еще одно свойство, которое приписывают гагату, — избавлять от страхов и тревог, прибавлять смелости. Поэтому издавна гагат считался лучшим детским оберегом».

А ведь тема стихотворения - страх девственницы в виду соблазнителя.

Узри же в ней три жизни и почти
Ее вниманьем. Ибо в ней почти,

Нет, больше чем женаты ты и я.
И ложе нам, и храм блоха сия.
Нас связывают крепче алтаря
Живые стены цвета янтаря.
       Щелчком ты можешь оборвать мой вздох.
       Но не простит самоубийства Бог.
       И святотатственно убийство трех.


Здесь хороша каламбурная рифма почти/почти и, возможно, янтарь можно поставить вместо гагата, пожертвовав образом, но упоминание стены янтарной заставляют вспомнить о стене в первой строфе и заставить работать воображение, чтобы вообразить образ и получится чепуха. Но и обрывание вздоха читается несколько двусмысленно. Это еще не смерть а скорее образ восхищения, затаив дыхание.
Да и Храм не моноблоха, а полиблошинное триединство Блохи и двух любовников. Возможно, замышлялся каламбур в духе Донновских, но получилось пародийно.

И последняя строфа:

Жестокой и неожиданной стала ли ты после того,
Как твой ноготь окрасился кровью невинности?       
В чем виновата эта блоха, кроме того,
Что высосала из тебя каплю крови?
Но ты торжествуешь и говоришь, что ты
Не думаешь, что мы оба ослабели.
И это верно: тогда пойми, что не нужно бояться
Слишком много чести, когда ты отказываешь мне,
Мы потеряем, как если бы смерть блохи забрала у тебя жизнь.

Интересно это отношение к чести, которая дороже жизни. Качество в наше время совершенно утерянное вместе с дуэлями, включая дуэли на ложе с подобными разговорами там.

Бродский передает это так:

Ах, все же стал твой ноготь палачом,
В крови невинной обагренным. В чем

Вообще блоха повинною была?
В той капле, что случайно отпила?..
Но раз ты шепчешь, гордость затая,

Что, дескать, не ослабла мощь моя,
       Не будь к моим претензиям глуха:
       Ты меньше потеряешь от греха,
       Чем выпила убитая блоха. »

В принципе, довольно «точно», но вот «случайно» ли блоха отпила кровь? А этот вопрос крайне важный в контексте религиозных взглядов Донна насущных проблем его времени. И в развернутой метафоре троичности, и в проблеме ослабленной религии, и наверно важно и то, что в грех вовлечены оба лежащих на постели рядом с безгреховной блохой, а потому у обоих мощь не ослабла в противлении злу насилием.

Есть еще вариант перевода кисти Кружкова, но так и блоха могла бы написать, пососав кровушки у великого поэта.
alsit

Д. Донн Штиль


Шторм в прошлом, как тирана гневный пыл,
А глупый штиль ничто не усмирил.
Как в басне на изнанку, не как в ней -
Не аист, а чурбан разит сильней.
Шторма зачахнут, как и мы в песке,
Мы в штилях Небесам смешны в тоске.
Спокойна гладь, моим бы так словам,
Как зеркало, иль что сияет там,
На море этом, острову под стать,
Который ищем мы, чтоб там пристать;
И как вода в штормах, наш дух иссяк,
Свинцом течет у церкви крыша так
И красота - при крене корабля
В финалах драм и смене короля.
И в деле достается только рвань,
И с такелажем явно дело дрянь, 
И фонари тусклы, в углу найдем
Пыль с перьями, и так вот день за днем.
В Земли пустотах, легких мира, впредь
Не больше ветра, чем содержит твердь.
И друга не найти, и не спасти врага,
Как метеор, недвижны мы пока.
Друзей лишь качка сможет удержать,
А мертвых вытошнит в ките опять,
Люк, как алтарь, и всех там ждет конец,
И каждый жертва, в то же время жрец.
Живой, умножив чудо, трепещи,
Ведь путники никак не мрут в пещи,
А если мы еще плывем, то океан,
Не боле свеж, чем сера наших ванн,
На палубе держась, пока что во плоти,
Сырые чуть, чтоб на углях дойти.
Как в клетке Баязет, терпя полон,
Иль жилистый, но без волос Самсон,
Томятся корабли. Как муравьи,
Чтобы занять владения змеи,
Любимой императором, сюда 
Идут галеры их на спящие суда.
Гниль роскоши, надежда на корысть,
И бесполезность тошноты сошлись
С желанием любви и славы на миру,
Где первым я достойно, но умру - 
Не понимаю, раз я здесь, и я боюсь
В отчаянье живя, а умирает трус.
Олень и гончий пес кто за, кто от бегут,
Погибнут иль догонят – все умрут.
Невидим бич безжалостной судьбы,
Но мы забыли все слова мольбы.
Ветр вымолить сейчас, как хлад во льду
На полюсах, как жар в самом аду.
Мы кто тогда? Мал был ведь человек,
А ныне больше ли? Он был вовек
Ничем. И мы - ни сердцу, ни уму.
Ни мы, ни случай соразмерны ничему.
Ни сил, ни чувств, ни воли. Но я лгу,
Иначе маету как пережить смогу?


Примечания : ( извлечение из сборника Донна «Избранное»  с примечаниями  Г.М. Кружкова) https://imwerden.de/pdf/donne_izbrannoe_v_perevode_kruzhkova_1994_text.pdf

    1    Как в басне на изнанку, не как в ней -
          Не аист, а чурбан разит сильней.
— В басне Эзопа лягушки попросили Зевса дать им царя и получили в правители деревянный чурбан. Через некоторое время они возроптали на бездеятельность своего царя, и тогда Зевс заменил им чурбан на аиста, который стал их пожирать. Донн «выворачивает» известную притчу наизнанку.
    
   2    В Земли пустотах, легких мира, впредь
         Не больше ветра, чем содержит твердь
— В средние века считалось, ветра рождаются у Земли в утробе — так же, как ветра в утробе у человека. Даже землетрясения объясняли тем, что эти ветры, спертые под землей, бушуют, ища выхода наружу.

    3    Друзей лишь качка сможет удержать,
          А мертвых вытошнит в ките опять
— Речь идет об особой «морской лихорадке», которая заставляла моряков прыгать за борт, принимая волны за зеленые луга.

    4   Ведь путники никак не мрут в пещи,
— Навуходоносор велел бросить в раскаленную печь иудейских юношей, отказавшихся поклониться его кумиру; но огонь не причинил им вреда. (Кн. Даниила, глава 3.)

    5   Как в клетке Баязет, терпя полон,
—   Баязет (Баязид) — турецкий султан, которого Тамерлан, пастух из Скифии, пленил и заключил в клетку;

     6                                         Как муравьи,
        Посмевшие занять владения змеи,
        Любимой императором  — У Светония в «Жизни цезарей» рассказывается о ручной змее императора Тиберия; однажды он нашел ее заеденной муравьями «и увидел в этом знак остерегаться

Оригинал:
https://www.poetryfoundation.org/poems/44096/the-calm
alsit

Д. Донн Горячка

Не умирай. А вдруг уйдешь,
  Тебя не воспоет мой стих,
Всех жен поставлю ни во грош,
    Ведь ты была одна из них.

О, ты не можешь умереть,
   Оставив мир, убив нас двух,
Покинешь мир – то миру смерть,
   Пар выйдет, как испустишь дух.

Уйдешь вслед мировой душе,
    Оставив остов из костей,
Жена из лучших, дух уже,
    Червь, но достойнее людей. 

Погибнет ли наш мир в огне,
   Все школы спорят много лет.
Но остроумны ли оне?
    В твоей горячке суть ответ!

И не сожжешь ее дотла,
   И не снести мучений зло,
Побольше надо видно зла
   Чтоб в жар раздуть ее тепло.

Лишь метеор на жар такой
    Горазд, пока в тебе живет;
А красота, скелет весь твой -
    Без перемен небесный свод.

И на уме лишь образ твой,
   Его не сдержишь во плоти,   
Мне б овладеть тобой такой
   На час хоть, но не дав уйти.


Оригинал:

http://www.luminarium.org/sevenlit/donne/feaver.htm
alsit

Д. Донн Шторм

                          г-ну   Кристофору Бруку

Ты, кто суть я (хотя это не так),
Ты кто суть ты, но все же всяк
Поймет, что часть пути, глаз и рука ,
Но Хилларда руки, сюжет для простака,
Поведанный мазилой (где там честь?)
Когда ты судишь, и похвал не счесть,
Мои стихи как таковые, но
То дружбы знак, и как заведено.
Мы, Англии сыны, обязаны всем ей,
Ища конца среди чужих морей,
(Удачи ветреность не напророчишь ты,
Одно лицо у чести и тщеты)
Где ветр из ее брюхатой требухи
Вздыхает среди сфер, как за грехи,
Такой отпор терпя, что, изменяя галс,
Вниз прянул он, узрев там грешных нас,
И как наш флот баклуши бьет в порту,
Kак узники томясь, но получая мзду,
И паруса поцеловав, вновь свеж и сыт,
Прям брюхо, если мясо там урчит,
Надув их нам, кто с радостью знаком,
Подобно Сарре с опухающим брюшком.
Он добр был к нам, как земляки, друзей
Приведшие сюда, чтобы отбыть скорей.

Потом, как два великих короля,
Из разных стран, объединившись для
Того, чтобы на третьего пойти войной,

Ветр южный с западным пошли на бой,
Меж волн окопы роя, шторм возник в бою
Быстрей чем ты строку прочтешь мою,
Дал имя бы - порыв, но ведь за валом вал,
Скорее буря, ураганом я б его назвал.
Иона, жаль тебя, кляну всех тех при том,
Кто разбудил тебя, в такой-то шторм.
Сон суть спасение от боли, в свой черед 
Он служит смерти, но ведь не убьет.
Проснувшись, видя, что не вижу, занемог,
Как солнце, позабыв, где запад, где восток,
Где день, где ночь, где этот свет, где тень.
Коль мир живой, то, значит, это день.
И звуков тысячи, таких, что невтерпеж,
И каждый только громом назовешь,
И вместо света молнии заря,
Как будто солнце выпило моря.
Кто, как в гробу, лежал во тьме кают,
Горюя что не умерли, но ведь умрут,
Как души грешные, полезут из могил
В последний день, а кто за борт травил.
Всяк ждал вестей, но в страхе, как дитя,
Как муж ревнивый, знать их не хотя,
А кто из люков и в других местах
Ужасным взглядом устрашали страх.
И мы заметили, корабль уже тошнит
В ознобе мачта, и шкафут забит,
Как при водянке, солью, такелаж-
Что струны натянуть, введя их в раж.
Летели клочья от лохмотьев парусов,
Как от подвешенных, свисающих с оков.
Лафеты пушек, попадаясь на пути,
Гоняли, а должны были спасти..
Качать устали мы, зачем черпать?
Морей с морями бой и тонем мы опять.
И глохнем мы, хоть слух смогли сберечь,
И помним, что он был, но что такое речь?
В сравнении с таким, смерть, словно боль,
Бермуды – рай, в аду – любви юдоль.        
Мрак, свету брат, по праву старшинства
Владеет миром, свет изгнав едва.

Все вещи суть одно, и ничему равны
Все формы здесь, они искажены,
Как сами мы, ну разве Бог, храня,
Указ издаст, не проживем и дня.
Так яростен…пусть без тебя мне смерть,
Я не хочу тебя сюда, под эту твердь.

Оригинал:

https://www.poetrynook.com/poem/storm-65
alsit

Д. Донн Сгоревший корабль

Посудине в огне, один был путь
Пойти ко дну, и вот вся недолга,
И прыгали с нее, чтоб у судов врага
От выстрелов, сгнив, вскоре потонуть.

Погибли все, всех ждал  один удел,
Кто утонул горя, кто, потонув, сгорел.



Оригинал:

https://www.poetryfoundation.org/poems/44095/a-burnt-ship