Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

alsit

Вальжина Морт Ars Poetica

Не книги, а
улица открыла мне рот как ланцет врача.
одна за другой улицы представлялись
по именам национальных
убийц.
В Госархивах обложки
твердели словно струпья
на гроссбухах.

В моей квартирке
я соорудила себе
              отдельную комнату
населила ее
                        Калибанами
планов на будущее.

Будущее прибывает по расписанию автобусов
       от зоопарка к цирку, и какое будущее!
какое у тебя алиби для этих гроссбухов, этих улиц
этхи квартир, этого будущего?

В сумочке, содержащей –
        уже семь лет –   
                     свидетельство о рождении
мертвеца, моя бабушка
прячет – от меня –
шоколадки. Сумочка открыта как рот.
Ее замочек смотрит за мной
через дверь, через стены, через джаз.

Кто научил тебя пугать, сумочка?
Я целую твои замочек, я кляну твою суть.

Август. Яблоки. У меня никого нет.
Август. Спелое яблоко для меня – братец.

Для меня четырех-ногий стол –домашнее животное.

В храме Универсама
я стою
как свеча

в очереди к жрице кто блюдет
знание цен на сосиски, невинность
молочных упаковок. Мое будущее чуть меняется
после покупок необходимостей.

Будущее, пребывающее по расписанию городских автобусов,
улицы, представлявшиеся именами
национальных убийц.  Я соорудила себе
отдельную комнату, где память –
нелегал во времени – подчищает
после воображения.

В комнате где память расстилает постель –
белье затвердевающее как струпья
на матрасах – я целую

яблочки – моих братцев – я целую замки
наблюдающие за нами сквозь стены, сквозь годы, сквозь джаз.
шоколадки из сумочки в которой – сквозь семь войн –
свидетельство о рождении мертвого!

Обними меня, братец – яблоко.

Оригинал:

https://www.poetryfoundation.org/poetrymagazine/poems/151145/ars-poetica-5d8d0d0245370
alsit

Р. Уилбер Шпион

Там за спиной его уже прошла волна
Над городом, оставленным им на заре навечно,
Его служебный мерседес на улицах задумчив,
И шины целуют дождливые ланиты тротуаров
Пока у врат Сент-Безила часы на башне
Не восстают со стоном, стряхивая время
В его глаза слезами. И этот вопль вокруг
И мрачный резонанс ему он тоже слышит
В охрипших поездах, гудящих в ущельях мироздания,
Дрожание сирен на кораблях, весь докучный
Трепет перемещений и разлук. И он спокоен
Здесь, в рощице с цикадами, на месте рандеву,
Зарыв мундир под листьями навечно
И натянув крестьянскую одежду.
А небеса полны учтивой бомбонацией
Аэропланов без числа; и город
Трясется с громом взрывов, ратушные окна
Моргают с тяжкой вестью –их уютный парк
С его фонтанами, где был обычай
Глотнуть немного fine и наблюдать passeggiata,
Засыпан мусором и все уже в огне.
Он все еще глаза отводит, и меньше от печали,
Чем от дурмана оставленности, не похоже
На бодрых духов появления его, когда
Он легкий, словно семя молочая, на парашюте
Летел, качаясь, на сигнальные огни на поле
Пшеницы под луной, поднявшейся ему навстречу.
Ночь проведя среди ларей и бочек
В сыром подвале, он не повторял
Задание, и не страшился сквозняка в душе
Своей подложной или предательства бумаг,
Лежал и наслаждался запахом корней
И древности, и точно также в раскрашенной повозке
Поутру, под сеном прячась, слушал дзинь
Со сбруи и звучанье ободьями терзаемых камней.
Потом был поезд! – и все купе забиты
Народом после выходных.
После костров и хороводов.
Плетенья амулетов из омел.
Как коллекционер в каталоги зарытый
И наконец нашедший на чердаке
Без перфорации tête-bêche с Мартиники
Или же целое яйцо от Фаберже,
Он всем владел, и цену знал заране -
Глазам полу-татарским, проглатыванию гласных,
Шнуркам и кожаным штанам, и полу-
Телепатическому пожиманию плечами,
В котором заключались нюансы речи их.
Убаюканное поездом, весёлыми улыбками вокруг
Его чрево согрелось предложенным akvavit,
Он ощущал, как его руки наполняются местными жестами-
Он уже не мог ни перебросить вилку слева направо,
Ни перекрестить себя справа налево. Рожденный
Не в культуре, а в первобытном состоянии
И потому мало чему еще можно выучиться,
Он легко воспроизведет их племенные обычаи
И ритуальное поведение этой страны,
К столице которой он сейчас двигался пыхтя,
Чтоб стать ими и предать.
Но теперь раздирающий
Звук, словно монстр, прочищал горло,
Нарастал из полей, которые исчезали чем ближе к границе.
Черные танки и танкетки явлены, преодолевая пшеницу,
И за ними, в походном порядке,
Черная пехота. Он уже мог видеть
Их холодные знакомые глаза, тела тяжёлые
Под запасами провизии родины, и памятную ему
Щебёнку плаца, заполненного одиноким ветром,
Тепло сырой постели. Как же тяжело,
Думает он, быть одураченным обреченному судьбой
В глубине patria и так стать
Подкидышем никогда не подкинутым, самозванцем,
Ни во что не верящим. Страшная мысль закрадывается -
Что если солдаты, случайно или в ослеплении,
Не предупреждены о нем и его миссии?
Что они увидят - нервного человека
В платье фермера, говорящего с забавным акцентом,
Кто не сможет называть улицы своего города?
И если расстреляют, то не будут ли правы?
Он скукоживается за деревом и ждет.
alsit

Вальжина Морт Новый год в Вишневке

 
                         (колыбельная)
Снег блестит и смягчает
забой кабанчика.
Мама отказывается от
рюмки, мама
не отказывается от рюмки.
На стене – коврик с пионами,
их багровые глотки
      всасывают меня в сон.
Малышку,
        меня укладывали спать.
                                 Тосты
у стены -
             мои колыбельные
Мама говорит нет-нет-нет
протянутым рюмкам.
Моя кровать пахнет валенками.
Молча, не отрывая от меня глаз,
кот
лижет свою серую лапку, словно точит нож.
Мама орет, прося еще рюмашку.
Мамины груди так велики, что не помещаются
в забитые автобусы.
Я не уверена
    что из меня получится настоящий человек.
Но уверена, что сегодня
в Вишневке
кабанчик забит, мама шепчет да
да да да
прося рюмашку,
я исчезаю в глотках пионов,
пионы пахнут валенками,
                           кровью кабанчика
на снегу.
*
Стрелки часов оставляют странные следы лыж.

Оригинал:

https://poets.org/poem/new-year-vishnyowka
alsit

Д. ЛЕВЕРТОВ ОДИНОЧЕСТВО

Слепой. Я могу пялиться на него
стыдливая, бесстыдная. Или он это понимает?
Нет, он пребывает в одиночестве.

О, странное наслаждение
вглядываться всей собой в чужое лицо .
Нет, моя жажда сильней, чем раньше.
.
В его мире он говорит
почти во весь голос. Губы двигаются.
На них беспокойство. И, вот, радость

неких дрожаний ставших улыбкой,
Ветер, я чувствую,
проходит по этому лицу, словно по воде.

Поезд идет к окраине, останавливается
и отходит на станциях. В нем шумная
вибрация движения – покой,

Покой людей молчащих ,
кто – то из них лупится на слепого
но на мгновение, не так жаждая, как я.

И в этом покое его
иной покой, совсем не спокойный, смятение
образов, но какие они, его образы,

слеп ли он? Ему безразлично
что он не такой как мы, что его мысли
на лице глядятся узорами света,

мерцающего на воде, ибо он не знает
что значит – глядеть.
Я вижу то, что он никогда не видел.

Вот, он встает, стоит у двери, готовый,
зная, что выходить на следующей. Он считал?
Нет, ему без надобности.

Когда он выйдет, и я выйду.
«Я могу вам помочь найти выход»?
«О, ладно». - Безразличие.

Но, немедленно, даже когда он говорит,
даже когда я слышу безразличие, его рука
вытягивается, ожидая, что я возьму ее,

и вот мы держимся за руки как дети.
Его рука тепла и не потеет,
хватка крепкая, и приятна.

И когда он проходит через турникет
то идет он первый, рука сразу
ожидает мою.

«Здесь ступеньки, А здесь нам
направо. Еще ступеньки». Мы выходим
на солнечный свет. Он это чувствует,

нежный воздух. «Хороший денек,
не правда ли»? – говорит слепой. Одиночество
идет со мной, идет

позади, он не со мной, он продолжает
думать один, Но наши руки
знают друг друга.

Словно моя рука отправилась
в собственное путешествие. Я перевожу
его через улицу, слепого,


И вот он говорит, что дальше сам. Он знает
куда идет, в никуда, и оно наполнено
присутствиями. Он говорит. Я есть.


Оригинал:

http://www.uspoetry.ru/poem/82
alsit

М. Стрэнд ( Из Гротесков)

1. Пары

Сцена – полночная станция.
Время – четыре, не дня.
Джейн одна на платформе,
Реквием тихо гудя.

Прижалась к плиткам холодным.
С сумкой, копается в ней,
Боль в голове облегчить чтоб,
Но боль все сильней и сильней.

Она с вечеринки скучной
Ушла без того, кто привел,
Теперь одна на платформе,
И поезд еще не пришел.

Метро в этот час пустует,
Убого, зловеще, но вот
Мужчина прилично одетый
Медленно к Джейн идет.

Мужчина все ближе и ближе,
— Простите, зовут меня Джон,
Надеюсь, что не беспокою.
И тут признается он.

— Мне снилось прошлой ночью,
Что встретится кто – то в ночи
Я сутки ждал, что свершится,
Но встретил тебя, хоть кричи.

Любовь ли с первого взгляда,
Ветра ли с утра к тому ж?
Мужчина с луны свалился,
И, может, он будущий муж.

Ну, кто на это ответит,
Когда ждешь ты божьих щедрот?
Мужчина с луны свалился
И, может быть, он не тот.

Представила Джейн, как будет.
С ней чуть не случился инфаркт —
Она поедет в Европу,
А Джон уже Бонапарт.

Они спустились с платформы,
По рельсам метро пошли
По сигаретным окуркам,
Разбросанным там в пыли.

В туннеле дул сильный ветер.
Внимали они, чуть устав,
Как он свистит и грохочет,
Совсем их околдовав.

И Джейн во мрак уставясь,
– Потрахаться всем благодать,
Но сводится все к вопросу –
Давать ему, не давать?

Джон время с часами сверил,
— С тобой я согласен вполне,
А также к вопросу другому,
Зачем секс тебе или мне?

Они друг к другу склонились,
Как в трансе, как все мы должны.
И Джейн задрала юбчонку,
А Джон приспустил штаны.

Каждый поймет, что случилось,
Что сразу приходит на ум,
Когда один из них сверху,
Произведя большой шум.

В туннеле пронёсся ветер,
И к небу унесся гул,
Джейн уже еле дышит,
И Джон уже снова вздохнул.

«Я профессор из Принстона.
Зачем, знает разве что Бог.
И я в супружеских узах
Всегда познавал восторг.

Но стало все это рутиной,
И сам я стал лжив и притих.
И по ночам в нашей спальне
Желал, чтоб спать в спальнях других».

Но что такое снаружи?
Внутри что, пусть даже слегка,
Их к излишествам тянет
И даже в объятья греха?

Они ведь Эроса дети,
Они если трутся, то чуть.
Они продолжают услады,
И только чтоб миг протянуть.

Жаль, они нас не слышат,
Жаль, мы не поможем двоим,
Судьба их сведшая вместе,
Сюрприз приготовила им.

Когда они пика достигли,
Уже выбиваясь из сил,
Пустой и не скорый поезд
Навеки их разлучил.

Пустой и не скорый поезд,
Замеченный в скорой езде.
И пара в метро погибла,
Как пары гибнут везде.

Оригинал:
http://poetry.newgreyhair.com/post/49200011207/the— couple— mark— strand
alsit

С. Тисдейл На Вокзале

Мы стояли с тобой под фонарем,

В вихре шума, двое немых,

Мы о любви все сказали слова,

Во мгновенье сказали мы их.

Прощай! – Прощай! - ты стал уходить,

И тронулся поезд уже,
Ты думал увидеть меня в слезах,

Но слезы я скрыла в душе.

Оригинал:

http://www.poemhunter.com/best-poems/sara-teasdale/in-a-railroad-station/

alsit

Э.Паунд Канто XIX

Диверсия? Да, он в Манхэттене ее содеял
В большой компании, и там они сказали:Невозможно
И он сказал:Имею я аж десять тысяч, чтоб поиметь их,
И поимею, а вы усе, чертяки,
Должны вложить их на куда возможно.
И так они сказали: Да не надо.
Тогда сошлись на половине миллиона.
И он имел дом элегантный на Гудзоне,
И на столе их все еще лежит патент, изобретенье.
И тут разгадка: он имел усе как это десять тысяч.
И престарелый Спиндер, там воздвигший обелиск
Готический в честь 1870, на Маркса жал мне и поведал
Историю «романтики его работы» -
Как он приехал в Англию, с товаром или что там
и продал там его.
И он хотел болтать только о Марксе, и я скасал:
А квак вы здесь скасались прямо сбоку
у Чамп Элиза? У Полей?
И как вам тут сидеть? И разве эти все парнишки дома
Все с вас не заберут? Как бросить это дело?
О, - он скасал, - я не одалжал совсем их денег…
Давно то было и когта та пришлось одалживать их денег».
Das Kapital он больше не помянут.
Как и кредит и как распределенье.
И он« так никогда не кончил книгу»,
Но был другой там малый, худой дантист и дипломат к тому же
Qui se faisait si beau.

Он там сидел, с профессором добрейшим,
И наверху еще один обрубок,
И был еще один пройдоха
В другом углу, читавший «Татлер»,
Не вверх ногами, но газету не листая.
И вот потом пошел я в спальню, а он сказал,
Обрубок т.е: « Все это истинно,
Но чувствам лишь подвластно,
Их не расторгаешь холодной сутью, как экономикой, приятель»,
И мы спустились прогуляться
И тот пройдоха сразу выглянул в окно.
И появилась улица « Дай -слопать -энтих»
подобная бульдогу в макинтоше,
О, Клио!
Потом неделю не работал телефон.

Ни разу Приншипа не видел, горбуна.
Никто не мог его завербовать, ну ни в какой стране,
И он сказал: да вот же справха от миня профессор,
И многие хотели сдаться,
Но вот когда им удавалось сдаться,
Трах русские стреляли пацанов, и им хотелось
Узнать, как сдаться.

А Влеттманн?... был он там, конечно, там он был,
И вот два месяца позднее, он поведал:
« Счастливые они – сказал он – ходили под окном
Те парни в два часа под утро
И пели, пели Hẻ Sloveny!».

Да, Влеттманн, и русские их всех не застрелили.
Рассказ с названием «Рожденье Нации»
И был еще там этот выскочка Ausstrrian
в петлице роза,
И как он выжил, черт его поймет.
во всем чертовски грязном деле.
Нахальный словно Христонос, в восторге от победы каждой бошей.
И нафта, иль что там применяли для подлодок.
Как то, что получали вот недавно, чтоб коноплю растить,
из Роттердама
Das thust du nicht, Albert?
Но были времена, сидели в креслах,
И все пропало, словно лавки сладостей на Невском.
«Что толку говорить, они революционеры,
Пока не встретят свой конец,
О, абсобашлилютно, дойдя в конце до самой точки.
Он управлял. Из поезда он управлял тут,
Или из трех, да прямо с рельсов,
И он опережал всегда дня на три всех лоббистов,
Хочу сказать на поездах он создал государство,
И лобби добиралось к ним, гарцуя.
И он сказал: Мобог, смешно чертовски,
Пол нефти мира и все же не хватает
Для паровоза государства!
И вот потом они трепались два часа.
И, наконец, сказал Стефф: Ребята покажите карту.
И принесли одну и Стефф сказал:
Что означают эти линии на карте? Да, эти линии прямые.
Дороги это. И. Эти линии,
Которые кривые? Реки.
И Стефф сказал: Принадлежит все государству»?
А через два часа с приказом вышел поезд –
Как нефть бурить, не конфискуя землю.

И Тонни Бэймонт так сказал однажды Стеффу:
Вы думаете мы руководим, так вам скажу я,
Купили шахту мы по закладной, но не платили,
И вы подумали, что мы тут управляем.

Пришлось мне самому туда поехать, а управляющий сказал мне:
Конечно, мы управляем, мы можем управлять,
Не продавать же этот чертов уголь.

Тогда сказал я - Х и Б. Центральный,
- вы говорите мы здесь боссы Х. и Б. Центральный?
И я сказал: Вы покупаете из нашей шахты уголь,
И годом позже они не покупали, и я тогда собрал директоров,
И вот директора сказали….да ладно, все равно,
Купить же уголь чертов до сих пор не могут.
И старичина Джим пришел через неделю, огромный жирный человек
С брильянтами, и он сказал мне :Мистер Баймонт
Вам следует просить два доллара наценкой
Са тону угля. И Х, и Б закупят уголь
У нас.

И вот сидел мой старичина,
А они сидели в креслах, согласно протоколу,
И рядом с ним племянник мистер Вюрмсдорф,
И старина Птирстофф, чтоб поддержать семейство,
Поддержка эта был оценена семейством в полной мере.
И он привез депеши из Санкт Петербурга.
И Вюрмсдорф их привез из Вены,
И знал он, и они все знали, и каждый тоже знал,
Что и другие знали, что все там знают, что он все знал.
И Вюрмсдорф лез как раз в карман,
Чтобы начать все это, и потом мой старичина
Сказал вот так:
Альберт, и все другое.
Те дни ушли, приятель, навсегда.

И десять лет прошло, все эти десять лет
И этих десяти уже мне не вернуть
Все эти десять лет, десяток лет солдатом у индийцев,
А ведь бывало время в Яше (Яссах), 14 девчонок в одну ночь.
Здоровых, но завшивленных девчонок? Ага, здоровых, но завшивленных девчонок.
И раз в Кашмире,
На барже куча бирюзы
В три фута высотой лежала,
И целый день они вели торговлю –
По десять шиллингов за камень.
alsit

Т.Гарди На перроне

Нас разделил вокзальный турникет
Прощаясь, целовались мы, потом
Стал неприметным милый силуэт,
Потом - пятном.

И белым перышком муслин взлетал,
Летел средь тех, кто нежен и жесток,
Сам уменьшаясь, нес его вокзал,
Людей поток.

Фонарь вдали качнулся и погас,
И толпы, что чернее тьмы стократ,
Которым дела вовсе нет до нас,
Нас разлучат.

Покажется опять, мелькнет в окне
Неясным белым - и уже в пути -
Та, что была дороже жизни мне,
Пропав почти.

Давно решили мы, что поезда.
Ее вернут такою же весной,
Возможно, тоже в белом, как тогда -
Но чуть иной.

- Коль любишь, юноша, то никогда во тьму
Не канет радость, явится опять.
- Но не такой же, друг, а почему …
Не рассказать!

Оригинал:

http://www.poetsgraves.co.uk/Classic%20Poems/Hardy/On%20the%20departure_platform.htm