Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

alsit

Р. М. Рильке Дуинская элегия IX

Ну почему, когда доходит дело до нашего бытия,
тогда лавр, который чуть темнее, чем остальное
зеленое, чуть волнистый на каждой стороне
листа (как улыбка ветра) – почему тогда
человеческое вынуждено – и, избегая судьбы,
тосковать о судьбе?...

О, не потому что счастье суть
этой поспешной выгоды близкой потери.
Не от любопытства или испытания сердец,
которые могли бы в лавре быть

но потому что бытие суть – много, и потому что всего что есть достаточно и нам, все это истощенье, и то
что непонятно нам. Нам истощённым больше. Только раз
и каждый, только каждый, и только раз не боле. Тогда и мы есть
только раз, и больше никогда, но это
только раз однажды было бывшим, и если только раз:
тогда все бывшее суть бренно и, скорей всего, уже бесповоротно.
И так мы торопим себя, желая деяний,
но удержав их в наших обычных руках,
и в переполненном взгляде и бессловесных сердцах.
Быть мы желаем. – Ибо кому отдать нам? Охотно
все удержав и всегда…Ах, все же с другой стороны,
горе, что ты возьмешь на себя? не глядя на то, что учили
медленно, да и на то что здесь ничего не случилось. Ничего.
Значит страдание. Значит превыше тяжесть желания,
Значит долгий опыт любви, - значит
Только невыразимое. Но ведь позднее,
средь звезд, что за черт: лучше бы им молчать.
Странник тоже приносит с горного склона
не пригоршню земли в долину, тоже молчащую для всех, но
добытое слово, чистую. желто-голубую
горечавку. Быть может, мы здесь чтоб называть: дом,
мост, фонтан, колодец, кувшин, яблоня, окно,
самое большее: колонна, башня…но сказать, понять
ох, сказать, на это вещи сами не способны никогда
всерьез, в рассуждении их бытия. Разве не сокрытая хитрость,
эта молчащая земля, когда она торопит влюбленных,
когда все до единого довольны своими чувствами?
Порог: что значит для двух
влюбленных, что есть у них свой порог на входе в дом,
немного истёртый, ими даже, и после многих до них
и пред теми, кто скоро его изотрет… легко.
Это теперь подходящее время, это его дом.
Теперь говори и исповедуйся. Более чем когда
все распадается, все что опыту не подвластно, ибо
то, что приходит на смену по принужденью приходит безобразно.
Образ под коркой охотно взорвется, как только
действия перерастет, и выйдет в иные пределы.
Между двумя молотами
наше сердце, словно язык
между зубами и все ж
славит останки.

Славь ангелу мир, вполне выразимый, ангела
нельзя удивить тем, что чувствуется прекрасно; в космосе,
где у него больше чувств, он чувствует, что ты новичок. Барабанное шоу
для него простота, передающаяся от поколения поколению,
и как одно из наших, рядом и на виду.
Расскажи ему о вещах. Он будет стоять в изумлении; как ты, когда рядом стоял
мастер по изготовлению веревок в Риме или на Ниле гончар.
Покажи ему, как вещь может быть счастливой, как невинной, нам же принадлежа
как даже страданье в слезах превращается в чистую форму,
и служит, как вещь или же в ней умирает – и в мире загробном
счастливо скрипки бежит – а этот уже убежавший
живущее понимает, то что ты славишь ему; бренное,
право же, бренным, и только, спасемся.
Ибо только оно возжелало, чтобы в невидимом сердце
преобразили мы их, о, бесконечно, - но в нас! В то чем мы станем в конце.

Разве, не этого хочешь от нас, земля: чтобы взошло
невидимое в нас? Разве сама не мечтала
раз хоть невидимой стать? – Земля! Невидимой же!
Что как не преображение суть твоя главная цель?
Земля, любви я прошу. О поверь,
больше не нужно весен чтобы меня покорить – даже одной
ах, хватит с лихвой для крови моей кипящей.
Я безымянно предан тебе, даже издалека.
Ты же всегда права, и твои священные откровенья
суть давно знакомая смерть.

Видишь, я жив. Отчего? Ни будущего, ни детства
меньше не стало…Избыточное существованье
берет из моего сердца начало.

Оригинал:

https://kalliope.org/en/text/rilke2000031709
alsit

Р. М. Рильке Сонет к Орфею 2.19

В изнеженном банке золотые живут где-то
в интимной связи с тысячами иных. И все же,
там под шкафом в пыльном углу, на медяк похожий,
слепец, нищий, словно утерянная монета.

В рядах магазинов деньгам, как у себя дома,
их можно видеть в мехах, с гвоздиками, и в шелках.
А он, молчаливый, меж двух вздохов знакомо
средь дышащих денег стоит, если не спит впотьмах.

О, рука вечно протянута, ладонь открыта и ночью.
Утро приносит ему судьбу, каждый день будет с ним,
когда будет стоять там всегда убогий и бренный, не видим нам.

Если бы, удивленно бытуя, смертный увидел его воочию,
и постоянство его восхвалил! Только поющий невыразим.
Но то слышно богам.

Оригинал:

https://kalliope.org/en/text/rilke2001102344
alsit

Р. М. Рильке Сонет к Орфею 2.17

Где, в каких увлажнённых блаженно садах, в каких поверьях
меж нежно сорванных лепестков, на каких деревьях
странные фрукты утешения уже созревают? Эти
лакомые, из тех, что можно найти на лугах, истоптанных в свете

твоей нищеты. Иные знаменья время от времени
тебя заставляют подумать, а как же велик этот плод
исцеляющий, о кожице его слабой, садовом племени,
и не как птицы в своем безрассудстве, но и ревность там не живет

червей земляных. Разве вкруг древ тех Ангелы только летают, а не
садовники странные растят их совсем не спеша и в тайне,
древа те, что для нас лишь мнимость?

Нам ли дано ими владеть, мы ведь призраки, тени им,
те, что взрослеть торопятся с увядшим своим поведением,
чтоб разрушить их летнюю невозмутимость?

Оригинал:

https://kalliope.org/en/text/rilke2001102351
alsit

Р. М . Рильке Дуинская элегия III

Один поет возлюбленную. Другой, увы,
этот бог крови с потаенной виной.
Кого узнаешь и издалека, этот юный любовник, что он творит,
знает только властитель похоти, кто из-за одиночества часто
прежде чем девушка смягчится, ведет себя так будто она противится.
ах, истекая непонятно чем, взметалась голова Бога,
вызывая ночь бесконечного смятения.
О кровавый Нептун, о его ужасный трезубец.
О темный ветер его витой раковины груди,
Слушай как плавится ночь и угасает, Вы звезды,
разве не из-за вас похоть влюбленного стремится
к лицу возлюбленной? Разве он постиг, что
ее чистое лицо не из чистоты звезд?

Это не был ты, увы, и не мать его
сгибала в дугу его брови смуглые в натянутом ожидании.
И дело не в тебе, ощутимая девушка, не в тебе
губы его кривились в более плодотворном выражении.
Ты и вправду думаешь, что твое легкое явление,
может потрясти его, подобного утреннему ветру?
Правда, что ты потрясла его сердце, но древние ужасы
вошли в него при твоем слабом побуждении.
Позови его…ты не сможешь вызвать его из смутной гармонии.
Наверняка он желает, он ускользает; облегчённо привыкает он
в твоем потаенном сердце и, овладев собой, начинает.
Но начинался ли он когда-либо?
Мать, ты сотворила меня маленьким, ты начала это;
он был нов для тебя, ты склонилась над новым, кто
глядел на радушный мир и отталкивал чуждое.
Где, о, где те годы, когда ты так просто
могла защитить его от Хаоса своим стройным телом?
Так ты многое скрывала от него, подозрительную в ночи комнату
ты делала не страшной, твоим полным утешения сердцем
ты смешивала пространство человеческое и ночное пространство.
не во мраке, нет, в твоем близком существовании
ты зажигала свет, сверкавший, как дружелюбие.
Не было такого скрипа, который ты бы не объяснила с улыбкой
словно ты знала, как ведут себя половицы…
А он слушал и утешал себя. Так много могла поднять
твоя нежность; отступала, прячась в шкафу,
судьба его одеяния до пяток, и в складках шторы
легко двигаясь, умещалось его беспокойное будущее.

И он сам лежал успокоившись, под веками,
которые ты так легко делала тяжелыми, вбирал
твою нежность во вкушаемой дреме –
вроде бы защищенный ... Но внутри: кто же не пустит,
вовнутрь, препятствуя, потоп происхождения?
Ах, не было убежища во сне, спящий
но видящий сны и в лихорадке: куда он себя впустил.
он, новый, испуганный, как же он запутался,
в ростках, проросших в нем,
уже распутывающихся узорами, слишком удушающий рост, слишком животные
преследующие формы. Как же он сдался – Любить.
Любить суть внутреннее, бытие во внутренней пустыне,
девственный лес в ней, где в безмолвном опрокинутом бытии
сердце еще зеленеет. Любить. Уходить, покидая,
собственные корни, к могущественному источнику,
где его маленькое рождение смогло выжить. Любящий,
он спускался в более древнюю кровь, в бездны,
где таился ужас, все еще насыщаемый отцами. И каждый
ужас знал его, подмигивал ему, словно сообщник.
Да, ужасное улыбалось…. Редко
ты так улыбалась, мама. Как же он мог
не любить то, что ему улыбалось. Еще даже не познав,
он любил тебя, потому что ты уже носила его в себе,
растворенного в водах, чтоб ему было легче расти.

Видишь ли, мы не любим, как цветы, только
один год; мы набухаем там, где любимы,
древним соком в твоих руках. О, Дева,
вот же: то что мы любим внутри нас, не Нечто, что будет, но
неисчислимое брожение; не одно дитя,
но праотцы, которые подобно обломкам скал
населяют нас; но высохшие русла наших праматерей, весь
молчащий пейзаж под облачным или чистым
сводом небесным – они были раньше тебя, Дева.

А ты сама, что ты знала – ты, заманившая
прошлое в своего возлюбленного. Какие
чувства копошились, поднимаясь в украденном бытии. Какие
женщины ненавидели тебя? Какие ужасные люди
шевелились в венах юнцов? Какие
мертвые дети хотели тебя…о, тише, тише,
пусть увидит, что любишь его, проделай дневную работу – уведи его
поближе к саду, дай ему то что перевешивает
ночи…
защити его ...

Оригинал:
https://kalliope.org/en/text/rilke2000031703
alsit

Р. М. Рильке Сонет к Орфею I.XIV

С нами идут цветы, плоды и лес.
Они не говорят на языке столетий.
Встает из мрака очевидность в цвете
и может быть и ревности там блеск

мертвых уже, что землю укрепляют.
Ведь мы не знаем, как участвуют они?
И суть их жизни - прах, их значимые дни,
И знаки, по которым волю различают.

Вопрос такой: по нраву им, рабам
плод торопить, труд тяжкий, и в сомненьях
к нам прижимаясь, к высшим господам?

Или они, корнями в сновиденьях,
нам - господа, а мы бытуем
меж силой немоты и поцелуем?

Оригинал:

https://kalliope.org/en/text/rilke2001102314
alsit

Р. М. Рильке Дуинская элегия II

Каждый ангел ужасен. И все ж, горе мне, увы,
пою вас, смертоносные птицы души,
познав вас. Где вы дни Тобия,
когда самый лучистый из вас стоял на пороге невзрачной двери,
одетый для путешествия, и более не ужасный.
(Юный тот, юный, когда выглядывал с любопытством).
Если выступит Архангел сейчас, опасный, из-за звезд,
и начнет спускаться сюда ступенька за ступенькой,
разве тяжёлые удары сердца не убьют нас? Кто вы?

Ранние удачи, вы баловники Творения
гряды гор, красноватые отроги
всего созданного - семя цветущего божества,
сочленения света, течений, лестниц, тронов
пространств бытия, укрытий благодати, бурь
беспорядочных, взволнованных чувств и вдруг, одинокие,
зеркало: убывая, излучающее свою красоту,
собирая ее в твоем собственном лице.

Ибо мы испаряемся, когда чувствуем, о, мы правы
когда выдыхаем себя: из золы в золу
издавая слабый запах. И кто-то говорит нам:
да, ты в моей крови, в этом пространстве, весна
полна тобою…Что это значит, что они нас не удержат.
что мы исчезнем в них, обовьем их? И тех, кто красив,
о, кто остановит их? Видимость непрерывна
является в их лицах и исчезает. Как роса на утренней траве
прорастающей из нас, как жар из подогретой посуды,
о, улыбки, где вы: о только взгляни:
новая, теплая, убегающая волна сердца:
горе мне, это мы пребываем. Каково на вкус пространство
где мы исчезаем?
                                        Разве ангелы
вбирают в себя то, что излучается из них,
или хоть иногда, как если бы по ошибке,
они и часть нас? Или мы в их чертах
находимся как неясность на лицах
беременных женщин? Нам то не видно в вихре
из возвращения к себе. (Да и как нам знать)

Влюбленные могли бы, ибо знают, как в ночи
звучит странное. Ибо кажется нам что все
сокрыто. Взгляни, деревья были, дома
где мы обитали еще есть. Только мы
проходим мимо как легкий ветер.
и все согласно на молчание, наполовину
от стыда, наполовину из-за невыразимой надежды
Влюбленные вы то удовлетворяете друг друга,
Но я говорю о нас. Постичь себя. У тебя есть доводы?
Смотри, так случилось, что мои руки, сложившись,
узнают друг о друге, или о том, что мое истощенное
лицо меж них. И потому я испытываю
слабое ощущение. Но кто посмеет быть только поэтому?
Но вы, разделяя восторг друг друга,
Пока он не переполнит вас и начнет умолять
«Хватит же» - и в руках друг у друга
становясь обильным как в годы урожайные;
и которые иногда уходят, ибо один из вас
берет верх, перерастая: вас спрашиваю. Я знаю,
вы касаетесь друг друга с блаженством, потому что ласки сдержанны,
потому что место остается, то, что вы, нежные,
скрываете, потому что чистота под ним
непреходяща. Ваши объятия обещают друг другу
Вечность. И все же, когда вы впервые обменялись
испуганными взглядами и возжелали друг друга у окна,
или при первой прогулке однажды по саду:
Влюбленные, были ли вы самими собой? Когда ваши губы воспаряли
друг к другу – глоток к глотку:
о как странно бражник бежит своей участи.

Не удивился ли ты осторожности жеста
на аттической стеле? Не любовь ли и прощание
легко легли на плечи, словно были сделаны не из
субстанции нашей, а из иного? Помнишь ли руки свои,
как они покоились, хотя сильное тело устояло.
Те, кто владеют собой это знают: это то, что мы есть,
Это суть наше, нам так касаться; и тем сильнее
Когда боги касаются нас. Но это дела богов.

Мы тоже можем найти чистую, сдержанную,
человеческую, нашу полоску плодоносного сада
меж рекой и камнем. Ибо наше сердце переливается из нас
как это случалось с другими. И больше невозможно
смотреть на подобные образы, утешающие нас или
на богоподобные тела,  которые смиряют еще больше.


Оригинал:
.
http://www.zeno.org/Literatur/M/Rilke,+Rainer+Maria/Gedichte/Duineser+Elegien/Die+zweite+Elegie
alsit

А. Хаусмен XVI (Из «Шорпширского Парня»)

Кивнет, в реверанс, и ветрам вопреки
Крапива восстанет вновь,
С могил, где легли любовники,
Повесившись за любовь.

Крапива кивает, и ветер не сник,
Недвижен, как стывшая кровь,
Любовник могилы, любовник,
Повесившись за любовь.

Оригинал:

https://www.bartleby.com/123/16.html
alsit

Ч. Буковски Шлюхе, укравшей мои стихи

говорят нам следует держать собственные угрызения совести
подальше от стихов,
оставаться отвлеченными, и в этом есть смысл,
но, осподи;
двенадцать стихотворений как в воду и я не храню копирок и ты забрала
мои
картины в придачу, лучшие; это удушает:
ты пытаешься погубить меня как все остальные?
ты не забрала мои деньги? обычно они забирают у спящего в углу в заблёванных штанах
следующий раз забери мою левую руку или полтинник
но не стихи же.
я не Шекспир
но иногда просто
других не будет вовсе, отвлеченных или со влечением;
всегда будут бабки, и шлюхи и пропойцы
но как сказал Бог,
поджав ноги,
я понимаю почему я создал кучу поэтов
но не так много
поэзии.

Оригинал:

https://hellopoetry.com/poets/charles-bukowski
alsit

Т. Гарди Она – Ему

1

Найдя меня у Времени в сетях,
Поблекшей навсегда, сдержи испуг
Ни красоты, ни славы на устах
Толпы прекрасных, ветренных подруг.

И сердцем, и умом, хотя, как встарь,
С процессами суждений не знаком,
Припомни мной лелеемый алтарь,
И не сердись, что огнь потушен в нем.

Кого винить? Я подскажу, изволь:
У Времени  – мы на развод мальки.
Той, кто умрет, чтоб ты не ведал боль,
Той, кто в душе все та же, помоги.
С холма спускаясь в мрачную юдоль,
Не в праве ль требовать твоей руки?

2

Когда умру, иная, может быть,
Меня напомнит схожими чертами,
Лица любимого, манерой говорить,
И мне принадлежавшими словами.

Подумаешь: «Ах, шлюха!» и опять
Вздохнешь притворно, словно кредиторов
Ты ублажаешь, долг чтоб не отдать,
Тебе отдавшей все без разговоров.

А коли так, тогда взглянуть посмей
На то, что гадкого словечка ради,  
Вердикт ты вынес Жизни, мой злодей,
Но и с моей ты, мудрствуя, не сладил.
И сам ты в промелькнувшем маскараде
Лишь мысль о тебе, как призрак я – в твоей.

3

Верна тебе я буду, ах, верна!
Чтоб Смерти удалось меня найти,
Не одомашнив, и слепа она
Со времени последнего прости!

Что мне мужи, родные и друзья, 
Кто нежен был со мной всегда, но пусть
Среди счастливых, где была и я,
И верная Любви, я появлюсь,

Оцепенелая, как, поржавев, ветряк,
Покорный ветру прежде. Я сейчас
Чужая для живых. Вот точно так
Ум памятью разрушен во всех нас.

Дар ведовства мне не подвластен впредь,
И не на что Любви уже смотреть.

4

В любви такой не до гуманности.
Я проклята, пусть и любовь умрет,
Дарить любовь, дар от тебя снести -
Как двум сердцам делить запретный плод.

Как я люблю, не знаю в этот раз,
Но я любви хоть что несла в горсти;
Одно я знаю, сплавил нас экстаз,
Тебе принадлежа – я во плоти.

На что способен ты, я вижу, но не
Сама заметная, под взглядом близ;
Ты ведь ревнивец, дней моих на склоне
Возненавидь, раз что ценю – каприз.
Заблудший мой, Любовь любовней,
Когда ее шлифует эгоизм.

Оригинал:

http://www.sonnets.org/hardy.htm#003
alsit

Д. Донн Аромат духов (Из «Элегий»)

Раз, только раз, застали нас с тобой,
Но мне в вину поставлен наш разбой,
Пытали словно вора у ворот,
Поймав, ограбленные в этот год.
И сам я был предательством смущен,
Отцом твоим допрошен и крещен.
Словно вменял пред казнью он мне иск,
Как будто я какой-то василиск.
Он клялся часто, что изымет красоту
У красоты твоей, любовную еду,
Богов надежду, коль застанет нас
Как две души слиясь, ах, не сейчас.
А мать бессмертная твоя, она лежит
На ложе смертном, смерть ее бежит,
И бдит всегда, проспав день напролет,
Кто по ночам там выйдет и войдет.
А за руку возьмет, то излучает свет,

Чтоб кольца отыскать или браслет.
А поцелует, то ведя допрос,
И обнимает, в страхе вдруг узреть засос.
На похоти поймать, мужские имена
Произнесет - на чьем, вспотев, бледна,

Отметит, и расскажет, что легки,
Как в юности ее и похоть, и грехи.
И все ж, любовь все колдовство смела,
И увела от материнского тепла.
Но вот братишка твой, как злобный дух,

В альков вбегал, весь обратившись в слух.
И, на коленях зацелованный, потом
Подкуплен был недремлющим отцом.
Как и слуга- громила, кто давно
Клянется богом, в вере твердый, но
И только, и бежит в ночи к вратам
Из Родоса Колосом – по моим пятам,

И кто внушил мне, раз в аду нет мук
Иных, то поместят нас в общий круг.

За то и нанят был отцом твоим,
А ведь не ведал же, что мы творим.
Но, О! слаб человек, принес я сам
То, что и выдало меня врагам,
Запах духов такой, что и отца ноздря
Унюхала; поймал он нас не зря.
И как король-тиран, когда еще не спит,
Почуяв порох, бледный бес дрожит,
А будь то вонь, он бы подумать мог,
Что изо рта его или же с ног;
Но всяк из нас на острове живет,
И где разводят разве только скот,
Единороги монстров где зовут,
Он думал, что к добру- как бы не тут!
Учил шелка свои я не шуршать
Но вот немую обувь не унять.
И только этот горько-сладкий аромат,
Иудой предал с головы до пят.
Не заподозренный еще в вине,
Донесся до него, пристав ко мне.
Земли фекалии сбивают с толку в миг,

Не отличишь здоровых от больных!
Из-за него влюбленные глотают смерть
Со вздохом прокаженной шлюхи ведь.
Все ты, пятно в сословии мужей
Женоподобных, скажем мы, скорей;
Тебя желают во дворцах вельмож,
И многое в излишке там найдешь;

Но благовония богам были милы,
Не запах сам, но то что их там жгли.
И в целом и в отдельности вы мразь -

Любить ли зло, презрев зла ипостась?
Коль вы добры, добро сгниет в миру;
Но вы единственны, и это не к добру –
Я сам вручу тебе одеколон,
Отца труп умастить… Умрет ли он?



Примечания:

http://kruzhkov.net/essays/fortune/aromat-dzhona-donna-i-nyukh-lorda-berli/ к сему примечание  - некоторые положения в эссе не верны, ибо опираются на вольный перевода задним числом, а не на оригинал.

Оригинал:

https://www.bartleby.com/357/65.html