Category: космос

Category was added automatically. Read all entries about "космос".

alsit

Хаим Плуцик В другой раз я не сожгу улей

В другой раз я не сожгу улей,
Где в гексагональных клетках,
Будущие города разделены золотом,
Готовясь войти в космос

Чашечки цветка и лета –
Нет, раньше пустим под карнизами
Умелые, ядовитые испарения лигроина.
При первом выбросе газа, несмотря на сетку,

Два испуганных члена содружества
Пронеслись мимо моего уха.
Я спрыгнул с лестницы, подождал, и обратно
Дабы воздавать им долго - устойчивой добродетелью.

Чуть позднее, отодрав улей,
Я бросил его на землю куда подальше,
Когда я поливал улей бензином, то увидел,
Как бедолаги, сложив крылья, пытались взлететь.
alsit

В. Шимборска Число Пи

На диво уместно число Пи
три запятая один четыре один.
А последующие цифры только начало,
пять девять два потому что нигде не кончаются.
Не позволяют себя связать шесть пять три пять зрением
восемь девять счислением
семь девять воображением
и даже три два три восемь шуткой или сравнением.
четыре шесть к чему угодно
два шесть четыре три в мире.
Самая длинная на земле змея сколько там метров
похожие только позднее возникли в сказках.
Парад цифр из которых состоит пи
не оканчивается на краю страницы и
бежит по столу, и дальше по воздуху,
по стене, листу, гнезду птицы, туче, прямо в небо,
по всей небесной раздутости и бездонности.
О какой короткий как у мыши хвост кометы!
Как хрупок луч звездный, кривясь в другом космосе!
А эти два три пятнадцать триста девятнадцать
мой номер телефона твой размер рубашки
год тысяча девятисот семьдесят третий шестой этаж
число жителей шестьдесят пять грошей
охват бедер два пальца шарада и шифр,
в котором соловей мой, лететь ему, петь*
и, прошу, оставайся спокойным
и земля, и небо не вечны
но не число пи, с ним ничего не случится
оно еще свои добрые еще пять
не просто какое-то восемь,
вполне добротное семь,
принуждая, ах, принуждая гнусную вечность
длиться.

*Строчка из стихотворения А. Мицкевича
https://literat.ug.edu.pl/amwiersz/0084.htm


Оригинал:
http://www.matematyka.wroc.pl/book/wis%C5%82awa-szymborska%2C-%2526quot%3Bliczba-pi%2526quot%3B
alsit

Т. Гайцы Летаргическое стихотворение

Да, в тех стенах, за которыми красива,
Молния, так терновник выбрасывает грустные знаки,
Тянется ночь, устами упрямыми оставаясь на свилях,
То ее пальцы я вижу на досках черных, как на холстине.

Мир отдельный, ах, понимаю, ныне
Песни людей смешны и замысловаты, птиц полет, скрип колодца
Звук хлыста над дорогой, которой вряд ли пройду я
Деревьев согласье, знакомы их образы вещие,
Вода опадает степенно, и снова цвета ее учат

Глаза мои, в ночь глядящие.
Тут растения молчаливо рисуют узоры плоские,
Маленькая луна посредине, пух зеленый вокруг,
Стол мой с зеркалом синим, покрытым пылью, как лесом,
Ковер косматый и верный, как трава у ног.

Но под стрехой, над головой невидимыми кругами
Камень космический,  брошен волей руки мстительной.
Знаю по грохоту – в этом доме, где пушисты пальмы,
Как на струнах дрожа в тени – голос звучит среди стен
И падает в руки мои мшистые, грибам подобные.

II

Не сказано еще все то, что было и станется в день последний,
Бумага останется чистой, и мотылька одинокого я забуду,
Наверняка забуду - лунные дерева заблестят медью,
Облака сплетутся, летя, музыку дождь раскроет,
А ниже – лошади лягут, и будут дрожать хребтами

И возок покатится малый, горизонт на оси ему впору,
Белый месяц раскроется и сбудется это молчанье со мною,
Цветы и плоды этих нот уже спасти невозможно
Прощаться ведь так легко и скоро.
Просто сон, глаза покрываются пеленою,

Тело склоняется пустое, покачиваются ряды растений,
И неудержимей все больше, ибо свет шире, чем вечности метанья,
Молния острее терна,
Забуду, наверняка забуду – и сон мой с той же угрозой,
И нет в нем золотоволосой.

И дом надо мной кружится, сонный, как пух вокруг.


Оригинал:

https://wolnelektury.pl/katalog/lektura/gajcy-poemat-letargiczny.html#anchor-idm140710463558000
alsit

Х. Плуцик Письмо кому-то на горе Паломар

Хотя ты проник дальше горячего завихрения Мессье,
Кулдыкая , как огромная красноглазая индейка,
Самого дальнего огненного ядра в нашей небесной полу-сфере
Позади Офиукуса, ты никогда не дойдешь до конца
Этой метафоры нашего мира. Смущая, зеркала
Скривлены под стратегическими углами на стенах
И на потолке этого огромного светящегося пространства,
Где солнца следуют по церемониальным тропам
И мы - презренному ритуалу дыхания: где не существует
Ни двери, ни окна, кроме (в дальнем углу)
Филенки, сквозь которую входят случайные образы -
Змей, святой или призрак – входят тихо
Озлобить наши теории и одарить нас дозой безумия.

Прими во внимание, пользуя древние цифры,
Этот запах смерти и роз, когда мы проходим мир,
Принюхиваясь к пейзажу. Механизм и то более понятен.
В формуле меньше страсти и абсурда.
Только стихи подарят нас чуждым ароматом
Смерти и роз в одночасье. Только фрагмент,
Это внезапное предостережение, догадка меж ничем и ничем.
Метафора, этот чертов ускользающий взгляд,
Следящий за нами, куда б мы не глядели, подручный в маске,
Бог, демон, ветка или камень. Достаточно
Подглядеть на столе наш фрагментарный символ,
На который можно посмотреть, как археологи,
Трясущиеся над клочком пергамента, экстраполируя
Форму целого и, следовательно, сердце
Самого художника. Вот он, старый несчастный романтик,
С сознанием, в котором больше теней, чем света,
Обуянный моральным чувством, называемым нами формой.
А тобой - логикой или законом. И что остается
Так это, как раньше, некая эпическая схожесть,
Полная вопиющих звуков, фурий и поз.

И раз нам не дано выйти из этих рамок, позволь
Вернуться в наш мир, внутрь его. Если сумма всего
Суть видимость в нем же, зеркально смутная,
То каждой фракции должно быть тем же обманом –
Или, скажем, атом символа
Сам по себе символичен тоже. И мудрецов
Больше чем дурней; ручей бежит вверх по склону
И один и один – четыре, если часть больше
Целого на этом уровне реальности,
Словно на привидении шляпа. Нет, в огромном пространстве
Солнца следуют по церемониальным тропам;
А мы - нашими ритуалами жизни; а остальные, между нами
Их личному, формальному танцу. Взгляни сюда
Где действия несущественны, в основном случайны,
На заполненных улицах автоматическое движение,
Ходьба и разговоры под гипнозом, как если бы мир
Заискивал, словно вызубрив роль.
Как Хакагава средь своих Тицианов или Нанки - пу
И его ходульные друзья в прологе. Они встают,
Накидывают одежды, умывают лица, делают что-то,
Смеются неожиданному, целуются вечером, спят,
Умирают, как требует сценарий, по этикету
Строжайшей, но скрытой команды, хотя свобода вольна,
Как бабочка в кричащей цветной заплатке.
И всегда защищающие что-то вне себя,
Они смеются и плачут, говорят – мама, ведут свою игру
К формализму своих мертвых товарищей, к дому, падшему яблоку, сигарете,
Часам, даже к телескопу на холме –
И все в грандиозном сговоре, кроме
Сомнительной формы, извивающейся в трещине на стене.

Так что не выйти за границы мира - символа,
Не выйти к Новым Индиям вдохнуть запах
Скрытой горы, услышать, как поют племена.
Искривлённые зеркала, висящие в небесах,
Отразят только тебя самого, как протейскую горгулью,
Тощего или толстого или с лошадиной мордой,
Но голодный дух отмоет пустяки: путь сам по себе
Наш существеннейший образец и фатум,
С его константами старых братьев смертью и болью

Пусть же молчащий свод вращается, стекло сверкает
И ночное небо да будет умно и чисто. Изучи
Свои тонкие эмульсии и фотографические пластинки,
Спектральные и лучезарные записи, карлика и гиганта
( Пока другие дети читают что-то). Вглядись
В слабые, бледные спирали, прекрасные
В черном космосе. Я буду там с тобой,


Примечания:

* Гора, на которой находится Паломарская обсерватория.

** Мессье – фр. астроном составивший каталог звездных скоплений.

*** «Как Хакагава средь своих Тицанов »- Плуцик цитирует строку из стихотворения Элиота. Микадо или Титипу - комическая опера , где сына микадо зовут Нанки-пу.
alsit

Х. Плуцик Энтропия

Я видел рану, которую материя нанесла космосу,
Дыру на чистой странице белой бумаги.
В день с названием, которое и мертвый демон не скроет,
Я видел усилие Бытия во всем мире,
Вдохновлявшее сопротивляться натянутой пружине
Бесконечного числа и пламени небулярной муки
До последнего дня, когда мир лежит раздавленный, как моль
В детских руках, или существом на дне морском.
alsit

Э. Паунд Мудрость древних близка космосу

( из Ли По)

Со – Шу дремал,
И снилось ему, что он – птица, пчела и мотылек,
Не понимал он, почему должен быть еще кем-то,
В этом его умиротворение.

Оригинал:
https://www.poetrynook.com/poem/ancient-wisdom-rather-cosmic
alsit

X. Плуцик Потому что дёрен отпрысковый

Потому что дёрен отпрысковый
Есть зимняя молния,
Память огня в начале,
В голое и жалкое время года
Когда побеждает снег
(Ибо он сияет спокойно над дрожащей мышью
В допотопном туннеле,
Яйца кузнечика ожидают метаморфозы
В краю сена и в пору ивняка,
Змей изгибается в щебенке,
И мозги его витают в мыслях
Над бездной, которую лето заполнит журчанием
И лягушек сделает забавными: время охотиться за сверчками) -
Я, видя в спокойных красных ветвях
Упрямое, стойкое пламя этой поры,
Не поверю, что ужас у двери, это белоснежный червь
Точащий рассудок с краев,
Шипящее древо, когда падает мокрый снег,
Ибо потому что дёрен отпрысковый
Есть зимний страж,
Уверен, что вернутся мотылек
(Погубленный, когда пламя августа лизнуло его),
И капустница, и остальное семейство
Кому отец – солнце, в кипении его милосердия.

Оригинал:


https://www.poemhunter.com/poem/because-the-red-osier-dogwood/
alsit

Т. Транстрёмер Сирос

В бухте Сироса стоят торговые суда .
Паровик, паровик, паровик. Счастливо много лет.

МЫС РИОН – Монровия
КРИТ – Андрос
ШОТЛАНДИЯ - Панама

Темные картины на воде, перевешенные подальше.

Как игрушки детства, ставшие большими,
чтобы напоминать
кем мы не стали.

ХЕЛАТРОС - Пирей
КАССИОПЕЯ – Монровия.
Морю они уже не интересны.

Когда мы впервые пришли на Сирос ночью,
то увидели паровик, паровик, паровик и подумали –
что за великий флот, что за великолепная связь!
alsit

Э .Хект На Берегу Дувра

Итак, стояли Мэтью Арнольд и она
На фоне скал разрушенных английских,
И он сказал ей, - Попытайся не изменять мне
И я не изменю тебе, поскольку
Везде все плохо , etc., etc.
Ну что ж, я знал ее. И правда, что читала
Она Софокла в переводе неплохом
И горький образ моря поняла,
Но стоило ему заговорить, то думала она, а каково
почувствовать на шее его баки. А потом
Она рассказывала мне, что научилась
Глядеть на огоньки, те, что в окне сверкали
Там, за каналом, и что грустила
В мечтах о ложах грандиозных и вине,
И о речах прельстительных и на французском,
И вот тогда она впадала в злобу. Ведь затащить
Ее из Лондона сюда и говорить с ней
Как будто бы с космическим приютом
Несправедливо к девушке, хорошенькой к тому ж.
Она смотрела, как по комнате он бродит,
цепочки на часах касаясь и потея.
И тут она сказала пару непечатных слов.
Но не осудим мы ее за это. Хочу сказать я,
Она и вправду хороша, встречаемся порой мы,
Она со мной обходится достойно, и быть может
Опять ее увижу через год, но вот она здесь
Жирка набравшись, независима с годами,
И иногда я захожу с бутылкой Nuit d'Amour.

Прим. См стихотворение Мэтью Арнольда «На берегу Дувра»




Оригинал: http://anthonyhechtpoem.blogspot.com/2013/01/the-dover-bitch.html
alsit

У. Оден Ода Термину

Верховные Жрецы телескопов и циклотронов
все еще предрекают то, что случится на шкалах
слишком гигантских или карликовых,
чтобы быть замеченным органами чувств,

открытия, обученные элегантными
эвфемизмами алгебры, выглядят невинно,
безобидно, но переведённые
на вульгарный антропоморфный

язык, не получат веселого отклика
у садовников и домашних хозяек – если галактики
разбегаются как толпа в панике, если бунт
мезонов словно рыба в ажиотаже,

то это выглядит, как Политическая История
для подъема морали, с символами преступлений
забастовок, демонстраций, которые
мы должны вожделеть на завтрак.

Как банальны, однако, страхи рядом с чудом,
ради которого мы здесь, чтоб дрожать, этой Штуковины
столь склонной к жестокости,
которая как-то должна была покрыть мирный

холмик верными ингредиентами
чтоб начать и избаловать жизнь, эту небесную
причуду, за выездку которой
мы дадим ответ на Суде, нашем Среди-

Земье, где Солнце – отец, явлено для всех,
двигаясь ежедневно с востока на запад
и свет его ощутим, как дружеское
явление, а не фотонная бомбардировка,

где все видимое обладает четкими
очертаниями, к которому оно привязано
в покое или движении, где любовники,
узнают друг друга по поверхностям,

где всем видам, кроме говорящих,
отведена ниша и диета, ставших
ими. И это, чтобы микро-
биология не думала, есть мир, в котором

мы живем, хранитель нашего разума,
знающего слишком хорошо, что самый
эрудированный ум во мраке без края
нуждается в интерпретации,

когда, отбросив ритм, пунктуацию, метафору
он впадает в околесицу монолога,
слишком буквальную для шутки или
чтоб отличить пенис от песни.

Венера и Марс силы слишком натуральные,
чтоб смягчить нашу чудную экстравагантность –
ты один, Мастер Термин,
учишь нас, как изменить наши жесты.

Бог стен, дверей и молчания, возмездие
догоняет кощунственного технократа,
но благословляет Город, благодарящий Тебя
за дар игр, и грамматики, и метров,

чье величие при встрече
двух или трех в уверенном согласии
повторяет чудо Протестантства,
и каждый в каждом находит переводчика.

В этом мире наше гигантское бесстыдство
обокрало и отравило все; вероятно,
Ты еще можешь спасти нас,
Тех, кто выучил, что ученые для успеха

должны заставлять верить во все, что они говорят,
как в небылицы, что ненавистные в Небесах -
это самозваные поэты, кто ради восторга
публики болтают звучную ложь.


Оригинал:

http://www.nybooks.com/articles/1968/07/11/ode-to-terminus/