alsit

Кеннет Кох Фабрика бюстгальтеров

Разве губернатор не упал
С большой высоты?
Держась за руки, мы бежали с фабрики бюстгальтеров,
Моторка ждала на берегу!
Я видел, как округло ее дно
Когда ты входила в южную Францию -
На тонких волосках руки
Лежали сигарные этикетки!
Я поцеловал тебя тогда. О мой стандарт
Насекомое твоей воли? Вода поднялась
Но буйвол на
Никеле еще недвижим?
Ибо как иначе окна выдержат свет
В твоих глазах?
Дорогая мы сбежали с фабрики бюстгальтеров
В сорока восьми штатах,
Держась за руки,
Пока человечество рассчитывало на нас
А тебя заключила одежда
Использованная при творении, и я сказал: «Готты
Так наслаждались», но мы бежали, подальше
В атмосферу обеда
От всего что знали, и в этот день заснули.
О, техник, с жестокими глазами,
Тогда, держась за руки мы сбежали с равнодушной фабрики!
Музыка превратила кончики твоих пальцев в жемчуг.
Я ущипнул тебя, дурочка,
Ибо спасибо метроному мы выбрались живыми на воздух
Где солнце наполнило нас жестокостью!
Так вот что делать,
Исключая отчаянье, любить страницы! И смеяться
Как креветки у моря!
Держась за руки, мы сбежали из индустрии
В землю берегов
И дурацких резервуаров, ибо такими должны быть нагие груди.

Оригинал:

https://www.poetryfoundation.org/poems/52928/the-brassiere-factory
alsit

Ш. Бодлер Комната двойственности

Комната, похожая на сон, комната воистину одухотворенная, где застоявшийся воздух чуть окрашен розовым и голубым.
Там душа принимает ванну лени, наполненную ароматами сожалений и желания, - нечто сумеречное в тонах голубоватых и розоватых; сон о наслаждении во время затмения.
Мебель вытянутая, обмякшая, безжизненной формы. Мебель словно видит сны; словно она наделена жизнью сомнамбулы, как растения и минерал. Ткань говорит на языке молчания, как цветы, как небеса, как заходящие солнца.
На стене ни одного мерзкого произведения искусства.
В рассуждении непорочного сна непонятые впечатления, понятное искусство, искусство реализма суть кощунство.
Здесь все вполне ясно и обладает прелестной неясностью гармонии.
Бесконечно неуловимый аромат самого изысканного вкуса, смешанный почти с неуловимой влажностью, разлит в воздухе, где дремлющий дух убаюкан ощущениями в теплице.
Обильный муслин струится на окнах и у кровати, он льется каскадами снега. На ложе лежит идол, повелитель снов. Но как он сюда попал? Кто привел его? Какая магия привела его сюда и возвела нa трон снов и сладострастия? Не все ли равно? вот же он, я узнаю его.
Эти детские глаза, чье пламя проникает чрез сумерки. Эти изысканные и ужасные соглядатаи, я узнаю их по их пугающей злобе!
Они притягивают, они покоряют, они пожирают взгляд неосторожного, кто всмотрится в них. Я часто изучал их, эти черные звезды, вызывающие любопытство и восхищение!
Какому благосклонному демону я обязан тем, что окружен тайной, молчанием, покоем и ароматами?
О блаженство! То, что мы обычно называем жизнью, даже в ее счастливейшем обнажении растущего счастья, не имеет ничего общего с высшей жизнью, которую я познаю смакуя теперь, мгновенье за мгновеньем.
Нет! Это умирают минуты, это умирают секунды, Время умерло. Вечность царит, вечность наслаждений!
Но этот ужасный стук в дверь, и, как в кошмарах, мне кажется, что кирка угодила мне в живот.
И тогда явился Призрак. Это пристав пришел мучать меня во имя закона; бесчестный любовник, пришедший кричать о мучениях, добавить тривиальность своей жизни к моим страданиям; или неотёсанный посыльный из редакции, требуя законченной рукописи.
Райская обитель, идол, повелитель снов, Сильфида, как сказал великий Рене, все твое волшебство исчезло с бесчеловечными ударами Призрака.
Ужас! Я помню! Я помню!
Да! Эти трущобы, пристанище вечной скуки, да, они мои.
Мебель дурная, пыльная, покосившаяся, камин без огня и угольков, загаженный плевками; убогие, пыльные окна, изборожденные дождем, рукописи, исчерканные или незавершенные, календарь, где карандаш отметил зловещие числа!
И этот аромат из другого мира, пьянивший меня чувственным совершенством, увы, его заместил зловонный запах табака, смешанного с какой-то плесенью.
Теперь мы дышим затхлым запахом запустения,
В этом мирке, но полном отвращением, только один предмет улыбается мне: пузырек с опиумом, давний и ужасный друг, как все друзья, увы!
Искусный в ласках и предательстве.
О, да! Время появилось снова;
Время царит беспредельно теперь; и к омерзительному старику вернулась вся его свита Воспоминаний, Сожалений, Спазмов, Страхов, Тоски, Кошмаров, Ярости и Неврозов.
Уверяю вас, что секунды сейчас решительно и торжественно подчеркнуто, одна за одной, срываются с маятника и говорят: «Я есмь Жизнь, невыносимая, неумолимая Жизнь!»
Но только одной Секунде в жизни дана задача возвестить добрые вести, добрые вести, которые нагоняют непостижимый страх на каждого.
Да, Время царит, оно вернулось к жестокой деспотии. И оно погоняет меня, словно я бык, раздвоенным стрекалом: “ Эй, шевелись, дурень, потей же, раб! Живей, проклятый!”

Оригинал:

https://www.poetica.fr/poeme-1446/charles-baudelaire-la-chambre-double/
alsit

З. Херберт Господин Когито ищет совета

Так много словарей
пухлых энциклопедий
и некому посоветовать

изучено солнце
луна звезды
меня потеряли

душа моя вовсе
отказывается утешаться
знанием

в ночи блуждает
отцов дорогой

и вот оно
местечко Брацлав
среди подсолнухов черных

то местечко которое покидали

то местечко которое кричало

суббота
как всегда в Субботу
появляется Новое Небо

я ищу тебя рабби

а здесь нет его
говорят хасиды
в мире шеола

обрел смерть он красиво
говорят хасиды
очень красиво
так словно шел он
от палача одного
к палачу другому

совсем черный
в руках держал
Тору горящую

я ищу тебя рабби


за какой твердью
укрыто твое мудрое ухо

и болит мое сердце рабби
и забот без счета

может посоветовал бы
рабби Нахман
но как найти его
под кучами пепла



Оригинал:

http://www.fundacjaherberta.com/tworczosc3/poezja/pan-cogito/pan-cogito-szuka-rady
alsit

М. Парлицкий Промывание мозгов

Следует начинать с замачивания
ведро помоев подойдёт лучше всего

мозги уминаем
и позволяем им вымокнуть

не входят они до зарезу
то уминаем пока не влезут

добавляем необходимую меру детергента
на глаз около пятисот плюс

этого достаточно

и опять начинаем уминать
начиная при том притапливать

вынимать

и снова притапливать
чтобы мозги поняли разницу
и очистились от нечистот
к которым сумели привязаться

а потом только полоскание
в воде
воде
воде
льющейся потоками
из национального телевидения
и радиоприёмника

под конец можно отжать в горсти
потрясти
и оставить сушиться

действия в случае необходимости
следует повторить согласно инструкции
до достижения долгосрочного
положительного эффекта 

Оригинал:

https://www.przeglad.ca/pranie-mozgu-mariusz-parlicki/
alsit

Г. Шнакенберг Стеклянный грузик

В стеклянном грузике полный покой,
Белый домик, смеются супруги
И снег валит. Переверну рукой
И вижу -  идет он в иной округе,

В мире ином, жизнь там учит меня
Как быть врозь: она угощает чаем,
В платье до пят, привычки храня.
В игрушке, в истории, мы замечаем

Как сыплет снег, под стеклом, и нам
Думается, скажет ли то деянье
О любви ее, видны ли его глазам
Тени в небе. Где лишне касанье

Вне наших жизней, смеются они
И чай пьют, мы же смотрим на это,
Как зимняя ночь, клонясь, на огни
Одинокого нашего мира света,

Покрытого снегом, где снег в облаках
Такой глубокий, что взгляд в нем тонет.
О том бы думать, хоть в общих чертах,
Раз столько зимы в голове и в ладони.

Оригинал:

http://happopoemouse.blogspot.com/2011/01/number-41-gjertrud-schnackenberg.html
alsit

Артур Саймон «Белый Гелиотроп»

Постель бела, альков в жару,
И юбки скомканы на стуле,
Роман полуоткрыт, уснули
В нем тушь и шпильки по утру.

В глубинах глуби тайны, где
Стеклом тебя уже всосало,
Еще загадочнее стало
Воспоминанье о стыде.

Полуодета, в полусне
Ты на меня косишь чуть взглядом,
И я в ответ - дремотно, рядом,
Хотя без сна чуть больно мне.

Страшиться? Нет, надежды срок?
Восстанет память духом смелым,
Когда «Гелиотропом Белым»
Пропахнет носовой платок.

Оригинал:

https://www.poetryfoundation.org/poems/50496/white-heliotrope
alsit

Х. Л. Борхес Взгляни на реку

Взгляни на реку, ее творило время, но и воды
и помни, что и время - иной реки потоки,
знай, что с пути мы сбились, как реки потоки,
что лица преходящи, словно воды.

Почувствуй, бдение - всего лишь сновиденье,
что сны неспящие подобны смерти,
что страхи плоти нашей, этой смерти
подобны по ночам, и тоже сновиденье.

Увидь же в каждом дне, и в каждом годе символ
дней человеческих, и символичны годы,
пусть то, что возмущалось в эти годы
заменят музыка и слухи, тоже символ,

Когда ты видишь в смерти сон, и на закате
то, что в печальном золоте, поэзии основа,
этой бессмертной нищенки, ее основа
суть то, что явлено с зарей и на закате.

Иной раз, вечером, привидятся нам лица,
являющие из своих глубин зерцала;
искусству должно быть похожим на зерцала,
чтоб каждому явить, открыв, их лица.

По слухам, Улисс, но уже уставший от диковин,
расплакался, когда предстала перед ним Итака
неказистая в зелени, Искусство - суть Итака
вечно зеленая, бегущая иных диковин.

Искусство бесконечно, как реки теченье
и преходящее, кристалл, все тот же самый
непостоянный Гераклит, он тот же самый
но и иной всегда, словно реки теченье.

Оригинал:

https://ciudadseva.com/texto/mirar-el-rio-hecho-de-tiempo-y-agua/
alsit

Гертруда Шнакенберг Ангелы оплакивают мертвого Христа

Эти epitaphios Фессалоники.
Из них несколько прославленных шелкопрядов
Утащили в Константинополь в набалдашнике посоха.
Шелковые водопады
Лились из древних канав

В заброшенные ныне резервуары
Церковных сокровищ в Ахене.
В Льеже, в Маастрихте, в Сансе,
В святая святых Ватикана,

Светлые реки цедящие прошлое
Эпоха, когда пригоршня
Яиц шелкопряда размером с зернышко
Могла обеспечить церковь,

Эпоха, когда буквы в письменах
Святых заповедей были
Развернуты в городах на берегах Малой Азии,
Когда книжные черви замыслили

Скрутить лабиринт пустых дорог
Словом - Господи
Этот древний, мерцающий текст
Однажды навечно прикреплен

Слепыми, но изображаемыми, безгласными,
Но преступными деревянными челноками,
Ныне моток золотой проволоки выставленный
С мятым шелком ризы выхваченной

Кем-то из полной лопаты праха
Во время одного из поисков сокровищ
Проводимых в захоронениях в иные века,
Лопату праха

Ныне сыплют тебе в глаза,
Как если бы штормовой ветер из Рая
Веял слухами об этой смерти
Так сильно, что надо прикрыть глаза

Перед музейным ящиком,
Поздний полдень тащит
Золотую нить так, что слышно истирание,
Если закрыть глаза,

Нить, ощущаемую всегда
Нить, за которую тащат невидимый глобус,
К концу света
Где навалена груда

Одежды выкраденного из могилы,
Где твои страхи низводятся
До шедевра шелковых невольников –
То, что Он мертв,

Здесь смерть лишь вспышка миров
Развернутых из резных
Церковных сокровищниц, и ты приглашён
Идти по этой наносной волне золота,

Идти в лабиринтах
Завываний ангелов,
Ощупывая стены
Шелковых нитей коридоров,

Чтобы почувствовать пальцами
Ангельские варварские сдавленные,
Блистающие гласные
Плотно сплетённые с нитями
Золотой проволоки.

Если ты потянешь за нить,
Втащив ангелов
В сверкающий лабиринт нитей
Из четырнадцатого столетия

Обратно на лезвие ножниц,
Которые серафим подносит
К хрупкой позолоченной нити
По закону еще непостижному,

То завеса спадет
С порывом ветерка
Из распахнутой двери,
Ведущей в другую жизнь,

Порог, который мы пересекаем вслепую,
Где ангелы прячут за спинами
Пилы, которыми они собираются
Отпилить настоящее от прошлого,

Забывшее багровые нити
Определённо скрытые
Средь волосков тех красных рек,
Бегущих чрез лейтмотив времени

Так возмутительно – что пред тем как вступишь в них,
Оглядись. Это труды
Византийских шелковых невольников
В дворцовых пределах Константинополя.

И будь начеку.
Там полно мест
На Шелковом Пути,
Где власти казнили

Предателей в деревянных ящиках
Бесчисленными, немыслимыми способами.
Когда ты коснешься этой восточной плащаницы
Ты уже прошел сто футов пути.

Надо идти крадучись мимо.
Старайся не смотреть.
Поток слов — потом, потом,
Здесь вырезают языки,

И поэтому завывания
Сдавлены,
Позолочены, вышиты «елочкой».
Ибо хотя это смерть,

Это труды невольников,
Чья задача только
Явить максимальное количество золотых нитей
По сходной цене для сонма нумизматов

На квадратные дюймы, в скорых убытках
Забавных узелков, лабиринтов
Мерцающего прошлого, прямых троп
Сотворенных неразрывными,

Так что глянь еще раз.
Ангелы заламывают руки
У статуи. Они невменяемы.
Но не из-за горя. Они оплакивают

Не тело, а произведение в бронзе.
Не они свели смертного в могилу.
А зеваки, кто горюют и горюют —
Мы не можем низвести эту мысль

К величию, сплетенному скрытно
В грубом шелке;
Не можем вверить другим, отмахнуться,
Ибо не можем взвесить

В ладонях пустые коконы,
Не можем учиться
В тайных мастерских
Шелкопрядов.

Не можем коснуться кипения
Воды в водоворотах,
Научиться изначально
Оголенности ремесла

Господня при сотворении мира,
Не можем изложить легенду,
В которой они встретились лицом к лицу –
Бог и смеющийся червь.


Оригинал:

https://www.poetryfoundation.org/poems/48347/angels-grieving-over-the-dead-christ
alsit

Два посвящения

У. Оден Т. С. Элиоту на его шестидесятилетие

Когда это стало случаться с нашим любимым местом,
Ключ потерян, отбили нос у бюста в библиотеке,
Тогда на теннисном корте однажды утром,
Вопиюще, чертов труп и всегда

Пустой день за днем, неслыханно – при засухе, это был ты,
Кто, не безгласный от шока, нашедший верную
Речь для жажды и страха, сделал все, чтобы
Остановить панику. Засчитывается только

Преступление, скажешь ты. Мы знаем, но благодарно добавим,
Сегодня, когда мы ждем, чтобы Закон восторжествовал,
(И кто из нас избежит порки?),
Что твои шестьдесят лет не прошли даром.

Оригинал:

https://www.tandfonline.com/doi/abs/10.1080/00144940.1973.11483187?journalCode=vexp20


М. Стрэнд Памяти Иосифа Бродского

Можно сказать, даже здесь, то, что останется от себя
Разматывается в исчезающий свет, истончается, как прах, и направляется
В место, где понимание и небытие проходят друг в друга и дальше:
То, что движется, разматывая себя еще, за сводом великолепия заканчивается,
И направляется в место, которое может не найдут никогда, где несказанное.
В конце еще раз произнесенное, но легко, быстро, как случайный дождь
Идущий во сне, в том, который спящий видит преходящим во сне.
То, что остается от себя разматывается и разматывается, ибо никакой предел
Не удерживает – ни бесформенное меж нами,
Ни то, что рушится между твоим телом и твоим голосом, Иосиф.
Дорогой Иосиф, те внезапные напоминания о тебе были и есть - местами
И временами, чья величайшая жизнь обязана жизнью тебе – и теперь
Появляются, как призраки в твоем бдении, То, что раскручивается из себя
Помимо нас, для кого время суть только мера между тем
И будущим не более, чем et cetera et cetera… но стремительней и навсегда.




Оригинал:


http://poemfortheday.blogspot.com/2016/12/in-memory-of-joseph-brodsky-mark-strand.html