alsit25 (alsit25) wrote,
alsit25
alsit25

Category:

Предисловие к еще не опубликованной книге Г. Марговского . Анонс.

Для того чтобы выжить в обществе, достаточно слов триста. Обычному человеку хватает трех-четырех тысяч слов, чтобы высказать все мысли, которые могут прийти ему в голову, включая слова, необходимые для исполнения профессиональных обязанностей. Главный довод в отрицании единоличного авторства Шекспира заключается в том, что, дескать, один человек не может использовать весь словарь английского языка в своих произведениях. Оден в юности развлекался тем, что употреблял в своей речи давно забытый словарь английского языка, уже непонятный его соученикам по колледжу. Первое, что приходит в голову, когда читаешь стихи Григория Марговского, это именно мысль о его словаре, количество слов в котором еще только предстоит подсчитать стиховедам будущего, однако можно не сомневаться, что это словарь одного человека, ибо поэт жив еще, пока не стал классиком.
Хотя для качественной речи и ее высшей формы – поэзии обширного словаря еще недостаточно. Еще ведь надо расставить верные слова в единственно верном порядке и связать их метафорами, или, как говорил Рильке:

Heil dem Geist, der uns verbinden mag;
denn wir leben wahrhaft in Figuren

Восславим Дух, коль он может объединить нас,
поскольку мы бытуем в метафорах, (фигурах речи, иносказаниях)

«Метафоре я посвятил стило», – пишет Марговский.

Естественно, не вся речь состоит из метафор. Когда говорят наши инстинкты - «я хочу есть» или «я хочу тебя», то тут метафор не нужно, хотя они опять появятся если сказать - «Я умираю с голоду», «Я снедаем желанием», но уже, например, слова «доброе (хорошее) утро» – это явная метафора, хотя мы можем этого уже не замечать, ибо восход или цифра на часах никак не связаны с этикой, мы персонифицируем это утро в категориях добра и зла. Однако не всякая метафора – поэзия высокого уровня. Представим себе ряд концентрических окружностей, и пусть каждая окружность представляет собой словарный запас говорящего. Тогда в первой находятся те самые триста слов, необходимые для элементарного выживания, в следующем еще три тысячи и т. д. На периферии лежат слова из набора профессиональных языков, научной терминологии, названия растений, известные только ботаникам или агрономам, терминология языков искусственных, как например, в философских трудах, заимствования из других языков, и остальное в том же роде.
И вот поэт берет слово из круга первого и соединяет его метафорой со словом из круга, скажем, девятого, в результате чего возникают досель неведомые связи, образы немыслимые, хаос превращается в порядок, и поддается рациональному.
И, конечно, многих читателей, насколько нам известно, завораживает фантасмагорическое разнообразие рифм в стихах Марговского, хотя кого удивишь русской рифмой в наше время… Но он ухитряется удивлять в своих неистовых хореях.
Последняя характеристика с ее эпитетом, каким-то образом связана с необузданным характером самого поэта, с его биографией, литературной и полемической, которую он сам описал, но уже в прозе. Нас же мало занимает его биография, как таковая, займемся замечательной жизнью его стихов. Впрочем, отметим один факт из этой жизни: если Пушкин на Запад так и не попал, или не дальше Арзрума или Кишинева, то нашему поэту и его читателям повезло, ибо реально или в воображении Марговский объездил почти весь мир, и где бы он ни был, самое интересное там он зарифмовал блистательно.
Вот, например, стихотворение «Амстердам», проследим за мыслями поэта в качестве иллюстрации к вышесказанному.

АМСТЕРДАМ

Весной тревожимые ранней,
Глазели, обсуждая краль,
Скелеты фахверковых зданий
На парковую магистраль.
И едким облаком каннабис
В квартале красных фонарей
То тяжелел, похабно склабясь,
То устремлялся в эмпирей.
Кляла отступника община
И гневно пейсами трясла,
Сияя в бликах благочинно
Шлифуемого им стекла.
И так свиданья были скоры
С печатным оттиском судьбы,
Что в доме Рембрандта гравёры
Произрастали как грибы...
Я брёл с предчувствием победы,
Мне город-бюргер напрокат
Все расставлял велосипеды
Вдоль холодеющих оград.
Но там, за хрупкими мостками,
Уж занималось ввечеру
Любви немеркнущее пламя
В моем Серебрянном Бору.

Только модерн позволяет в одном стихотворении употребить рядом слова «крали» и «эмпиреи», если это не ироническая, «концептуальная» поэзия, а здесь все вполне серьезно. Но что мы знаем о Голландии? Помимо сыра голландского и брабантских манжет? Естественно, нам известны главные его символы – великий философ Спиноза, один из предвозвестников Века Разума, который посмел алгеброй поверить великую поэзию иудаизма, его главная книга «Этика, доказанная в геометрическом порядке» (предваряя теорию разумного эгоизма). За что иудеи, ознакомившись с трудами Спинозы, выгнали его из синагоги, уже прозревая кварталы красных фонарей морали в облаках каннабиса... Это и подмечает поэт — подмечает вполне благочинно, несмотря на «гневно трясущиеся пейсы», выражение с негативной коннотацией, свойственное скорее либеральным израильтянам русского происхождения. Потом вспоминаются эти самые кварталы красных фонарей с краткими свиданиями там, и, конечно, голландские живописцы, которых в результате осуществления учения Спинозы теперь тиражируют ремесленники, не способные нa равноценную живопись. Но самое интересное – это финал стихотворения, как всегда у искусных поэтов, выход в иное измерение, ибо здесь поэт вдруг переносит весь этот Амстердам в Москву, в Серебреный Бор, он же Хорошевский парк. Переносит неожиданно, вторя Петру Первому, перенёсшему Амстердам в Петербург. Надо сказать, что прием этот характерен для Марговского, он использует его, например, в другом стихотворении – «Бостонское чаепитие», которое кончается так:

И, уже миновав
Ресторанчики, склады,
Серфингистов, чей нрав
Укротят лишь наяды,
Миновав шапито,
Двух старух полунищих –
Вспоминаешь про то:
На веранде, в Мытищах...

То, что происходит в этом стихотворении, тоже удивительно, ибо известный факт начала американской государственности парадоксальным образом воспринимается опять же из Москвы, а метафора, под которой подписался бы и Бродской, который, покинув Отечество, тем не менее, из географии русского языка никуда не делся, такова:

Сколь отчетлива грань
Меж присутствием в мире –
И посмертным житьем
В голографии литер;…

Это уже чисто философская лирика или т. н. метафизика, редкая средь русских поэтов. Однако, помимо физики (а есть теория о том, что наша Вселенная – это голографическая картинка), здесь утверждается, что посмертие заключается только в литерах. Мысль не новая, но если прочесть все стихотворение, то оказывается, что главная тема его – чистая тебе романтика мятущегося духа, будь то Вечный Жид или Байрон:
…..
Суррогатом мечты
До конца не насытим
Свой мятущийся дух –
Просто так, для затравки,
Посылающий вслух
Бакалейные лавки.

Или другими словами, сочетать модерн и романтизм мало кому удавалось, если удавалось вообще, не считая упомянутого выше Рильке, который мог после глубочайшей поэтической гносеологии сорваться в чистый романтизм. Однако, возникает впечатление, что наш поэт вообще находится вне литературных классификаций, и хотя он, скорее, тяготеет к «московской школе», тем не менее, это тяготение опровергает такое «филологическое стихотворение», характерное для «школы питерской» (см., например, «Письма о Русской поэзии» П. Барсковой, которые в свою очередь восходят к письмам Гумилевским), как «Клычков и Мандельштам». Стихотворение настолько хорошо, что приведем его целиком:

КЛЫЧКОВ И МАНДЕЛЬШТАМ

Хозяин сын курляндского купца,
В лице его апостольское что-то
Величествует: лесть и хитреца
Не отвлекают мыслей от полета;
И гость его такой же старовер –
Чья родина лесной и ладный Талдом;
И оба дышат музыкою сфер,
Бесстрастные к докладам и кувалдам.

«Сережа, горлохваты мне претят!
В пучине их ячеек и получек
Нас время топит, как слепых котят,
Талдыча: ты кулак, а он попутчик.
Ах, как же мне писалось год назад!
Раскачивались кипарисы в Гаспре –
Старухи на толкучке, и закат
Такой красы, что к черту ваши распри!
Есть блуд труда...»
«И он у нас в крови?
Да хоть и так, нельзя смиряться, Осип!
Восстань и жар пророческий яви:
Давно чревата камнепадом осыпь!
За что деревню ироды гнобят?
Ужель народной не страшатся бури?
Чума на них! Ударить бы в набат,
А не скулить по мировой культуре!..
На пашнях не токуют черныши.
Усохло русло. Обнищала пажить.
Кто межеумка выудил, скажи,
Над нами без мужицкой сметки княжить?
Глянь на себя: ты клянчишь на трамвай,
А покупаешь Наде хризантемы...
Что проку, братец? Растолкуй давай,
Но только, чур, не уходи от темы».

«Ах, полно, Серж, куда нам прок земной!
Бессребреник расчетливей проныры:
Когда зияют в казначействе дыры –
Есть выгода в презренье к таковой».

«И вновь ты рассуждаешь как еврей!»

«Зато в стихах я русского русее.
Что ж, как Есенин выть с петлей на шее?
Да, век наш зверь: а мало ли зверей?
Пусть мой чертеж запутан и громоздок,
Но оборотнем, дико и легко,
Я сноп вяжу из золотых бороздок,
Как остроклювый маятник Фуко!
Пусть контрфорсы стянут аркбутаном
И витражи решеткою запрут,
Убранство речи – в отклике гортанном
На млечное сияние запруд».

«Вот это правда! Дай-ка расцелую
Тебя покрепче, свет моих очей!
Такой Руси и нужен казначей,
Кто б жажду утолял ее святую».

Гость удалился, и хозяин стал
Листать его «Чертухинский балакирь»...
Крестьянина расстрельный ждал подвал,
А разночинца – пересыльный лагерь.

«Клычков, дикий человек кротчайшего нрава», – писала о нем Н. Мандельштам, и, вероятно, эти стихи растут из ее «Воспоминаний». Однако, обратим внимание, как искусно поэт передает словарь собеседников, разный, но в то же время примиряющий бессмысленный и беспощадный бунт западников и славянофилов, так и не сумевших найти верные слова для своих равноправных воззрений. Получается, то, что возможно в поэзии, невозможно в истории, или истинна только история, написанная победителями-поэтами. Когда-то, в первый раз прочтя это стихотворение, мы заметили, что его можно сопоставить с возможно лучшим стихотворением Самойлова «Поэт и Анна», хотя здесь подняты пласты совсем другой культуры и событий, и все же как-то одно вытекает из другого. Самойлов, кстати, яркий представитель поэзии «московской», в свое время заметил и приветил Марговского и, возможно, благословил. (см. стихотворение «Давид Самойлов»). И, кажется, здесь, победил словарь Мандельштама. Победи он в истории, оба бы остались живы и дожили до самой старости. Или, другими словами, поэт явно на стороне Мандельштама, слава богу, и музыкой, и словом, уже родившись нам на радость, ибо вот же:

И ты спросила: «Если Хронос,
Проспав, не заведет часы,
Куда исчезнет завихренность
Прибрежной этой полосы?
Куда неспешные потоки
Беспечных денутся транжир?»
А я ответил: «В каждом сроке
Незримо явлен вечный мир».

Мандельштам слышен во многих его стихах, а это значит – связь времен еще не прервалась, и мировая культура Запада может спать спокойно. Веретено без дела не останется.

Kогда пишешь обзор подобного рода, надо держаться какой то «красной нити», подчиняясь определенному «критическому» сюжету. Однако, в этом случае, честно говоря, и опускаются руки, и разбегаются глаза. Каждое стихотворение хочется прокомментировать, ибо толпа мыслей готова затоптать обозревателя. Попробуем по- другому. Если поэт дает стихотворению классическое название «Пророк», то значит он вступает в полемику с классикой или продолжает традицию. Итак:

ПРОРОК

И ты еще не осознал, что гибель
Тебе, жестоковыйному, грозит,
В тот миг, когда из ополченья выбыл
Простерший над тобой Давидов щит?
Все кончено, швыряй в меня каменья!
Как прежде обезумела страна.
Опять за кровь заплатят поколенья,
Что на алтарь любви принесена.
Я больше не шепчу о Третьем Храме:
Вы все мечтали чтобы я затих.
Хотел бы жить лаская мир глазами –
Да слезы горя застилают их...

Можно было, конечно, написать, что стихотворение актуально на май года 2021, когда началось очередное сражение потомков Давида и гибель опять грозит им все чаще и чаще, и не только сынам Давидовым, но слово «ополчение» в русском языке все-таки немедленно отсылает к делам давности века прошлого, тем более, что плохо вооружённые и необученные ополчения эти большой эффективностью не отличались, не то что во времена Минина–Пожарского с топорами. И тогда возникает очередная связка судеб двух народов. Интересна другая мысль, которая Пушкину в голову бы никогда не пришла. А именно: кровь проливается во имя любви земной, если речь не идет о любви к небесному, как в случае библейских жертвоприношений, дабы доказать эту самую любовь к жестоковыйному Отцу. Тогда и получается, что пророк сей, скорее всего, уже христианин, и тогда здесь Храм может быть и Ватиканом, и Третьим Римом – мечтами осуществленными. А вот Пастернаку такая мысль уже вполне могла бы прийти в голову. Все-таки они там полагают, что Бог есть Любовь.

Постепенно вырисовывается сквозной образ мессианской роли русской поэзии и ее вестников-поэтов вроде Марговского. Поэзии, спасающей мир вообще и,собственно, русский мир в очередной раз, коль уж Красота не справилась, и что бы там ни происходило: революции, гражданские войны, террор или перестройка.

Конечно, если бы позволял формат, стоило коснуться и других сторон творчества нашего поэта. Ибо и чувство юмора ему свойственно тоже. Хотя и в легком жанре ему удается избежать мимолетной публицистики. Поэтому завершим обзор стихотворением поразительным, ведь оно пришло к нам из Позднего Возрождения, и могло принадлежать двум вершинам тогдашней поэзии – Геррику и Донну, а точнее, оно воспринимается, как фрагмент Священного сонета последнего.

МОЛИТВА

Господи, как тяжело, тяжело-то как.
Сил уже нет никаких, никаких нет сил.
Не отобьюсь я от их бесовских атак.
Ангельских вдоволь услад я от них вкусил.
Если Ты есть отзовись, если нет забудь.
Впрочем, без разницы мне, ничего внутри.
Вычеркни эти слова и оставь лишь суть.
А не захочешь, ну что ж, и ее сотри.

В русской поэзии так никто не писал. Ну, разве что во времена Антиоха Кантемира. Но ведь написано! Так что умолкаем, оставляя читателя наедине с этой книгой.
Tags: разное, русская поэзия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments