alsit25 (alsit25) wrote,
alsit25
alsit25

Categories:

Ч. Милош ТРАКТАТ ПОЭТИЧЕСКИЙ

Примечание переводчика:

Сам Чеслав Милош перевел польский оригинал поэмы на английский язык (в сотрудничестве с Робертом Хассом), внеся туда некоторые изменения, видимо, чтобы сделать понятней англоязычному читателю, не знакомому с некоторыми реалиями эпохи на другом континенте. Настоящий перевод сделан с польского оригинала. https://wiersze.annet.pl/w,,12416

Примечания в сокращенном виде извлечены из английского издания «Трактата».

ВСТУПЛЕНИЕ

Речь родная пусть будет всегда простою,
Чтоб каждый, кто, едва заслышав слово,
Увидел яблоню, речку, изгиб дороги
Так, как это видно в молнии летней.

Не может, однако, речь быть картиной
И ничем больше. Веками ее прельщали
Напевы, сон, укачивание рифмой.

Мир жестокий, слабый, проходящий мимо.

Многие нынче спросят, что это значит -
Не стыдно ли, если стихи читаешь.

А если автор природу дурную
Зачем-то в самом себе обнажает,
Мысль одурачив или мысль изгоняя

Шуткой неглупой, клоунадой, сатирой,
Поэзия может еще приглянуться.
Величье ее оценить еще можно.
Но войны, где жизнь на кону, ведутся
В прозе только. Но не всегда так было.

И, к сожаленью, никто не признался,
Что недолго служат романы, трактаты.
Ибо весом побольше строфа иная
Многих страниц трудолюбивых строчек.

I  ПРЕКРАСНАЯ ЭПОХА

Фиакры дремали у башни Марии,
Краков в листве лежал, словно яичко,
Только что выкрашенное на Пасху.
И в пелеринах гуляли поэты.

Их имена сегодня никто не помнит.
Но руки поэтов реальностью были,
Манжеты их, запонки над столами.
Газеты им приносили с кофе.

И канули все, как они, безымянно.
Музы, Рахиль* в ниспадающей шали,
Пригубив чуть, в косу шпильку втыкала -
Ту, что лежит теперь в пепле их дочек
Или в футляре, где ракушка смолкла,

С лилией рядом. Херувимы модерна
В домах отцовских, в темных уборных
Размышляли о связи души и пола,
В Вене лечили печаль и мигрени
(Слышал, что Фрейд из Галиции родом.)
У Анны Чилаг* отрастали косы
И галуны на груди гусара.
По городкам шла весть - Император
Грядет, ибо кто-то видел карету.

Начало там наше. Отрицать напрасно,
Век Золотой вотще вспоминая.
Не лучше ли нас признать и присвоить
Усы в помаде, котелок чуть-чуть набок,
Латунное жужжание монетки.
И хором с нами спеть за кружкой пива
В предместье, черном, как одежда ваша,

Черкните спичкой ровно в полночь, братья,
Богатство и прогресс в дыму взыщите.
И плачь, Европа, ожидай шифкарты*.

Декабрьским вечером у Роттердама
В молчании станет корабль эмигрантов,
К замершим мачтам, словно в снежном вихре,
Литаний хор поднимется из трюма
На грубом польском или же словенском.

Простреленная пулей пианола
Играет, пары разошлись в кадрили.
Толстушка рыжая, щелкнув подвязкой,
Уселась, лядвии раздвинув, как на троне,
В тапках пуховых, таинством нас встретят
Торговцы жвачкой и сальварсаном.


Начало наше там, иллюзион мгновенья:
Бредет Макс Линдер за коровой, спотыкаясь,
В садах сквозь зелень фонари сверкают,
Женский оркестр вдувает дух в тромбоны.
С рук и с колец, с корсетов их лиловых,
С пепла сигар, уже команда вьется,
Через леса, и горы, и долины -
Команда: "Vorwarts!" "En avant!" и "Allez!"

Сердца то наши, неспокойны под известкой
В полях, которые лизало пламя.
Никто не знал, чем кончится все это.
- Играла пианола про прогресс, богатство.

Стиль наш, печальный, там он зародился.
И лира скромная жужжит там спозаранку
На чердаке, над хаосом трещотки.

Песнь вечная, и словно звездный скрежет,
Торговцам и их женам это не пристало,

И людям в деревнях в горах не нужно.
Чистейшее наперекор деяньям.
Чистейшее. Где никогда не скажут:
Поезд, биде, газета, жопа, деньги…

Учись читать, с косою длинной Муза,
В темных сортирах домов отцовских
Ты там поймешь поэзии значенье.

Она суть чувства, остальное ветер,
Тот, что в строке живет в трех точках.

Течет, волнуясь непереводимо,
Эрзац - молитва. Так теперь и будет.
Привычный синтаксис дышать не может.
„Фи, публицистика. А надо прозой".
Как раньше в новых школах авангарда,
Открывших имена запретов древних.

И все ж, не умирают без следа поэты.
Каспрович гневался, оковы шелка рвал он,
Порвать не мог – ведь взгляду недоступны.
И не оковы то, мышей летучих стая,
Из речи сок сосущих, пролетая мимо.
А Стафф, конечно же, был цвета меда,
И он волшебниц, гномов, дождь весенний
Славил на небе славы неба ради.
Что до Лесьмяна, то он подытожил:
Когда уж сон, то сон до самой бездны.

Есть в городишке Краков улочка и там-то
Два мальчика когда-то рядом жили,
Но вот когда один шел из лицея Анны,
То видел, как другой в песке игрался.
Две разные судьбы и розна слава.

Огромные моря, и страны непонятны,
На острове, где ракушки рогаты
И дуют там в них племена нагие,
Он встретил моряка. Такое уже было,
Когда он в жаркой пустоши Брюсселя
По мраморным ступеням поднимался,
И в дверь стучал компании акционерной,
Прислушиваясь к долгому молчанью.
Две женщины вязали, показалось
Ему, когда вошел, что это Парки.
И обе враз на дверь ему кивнули.

Директор не представился, но подал руку.
Вот так стал Джозеф Конрад капитаном
Судна на речке Конго, ибо он старался.

Голос предчувствия для тех, кто слышал,
Укрыл он в повести над речкой Конго.
Цивилизатор, сумасшедший Курц,
Владел слоновой костью в пятнах крови,
Писал в отчете он о просвещенье негров -
«Как омерзительны они», уже вступая
В двадцатый век.

А между тем сегодня,
Подковки, танцы до утра, и ленты,

В селе под Краковом, и вторили басетли,
Веками ставили рождественские пьесы.
Неукротимой воли был Выспянский.
Театр народным видел, как у греков.
Но не преодолел противоречья –
Она язык ломает и воображенье
Она нас отдает к истории в неволю.
Пока не потеряем личность, станем воском
И на котором лишь печати стиля.
Помочь ни в чем нам не сумел Выспянский.

И этот монумент не стал наследством.
Задуманный шутя, а не для славы,

По меркам языка, песня предместья
И бестелесной мысли в поученье,
Жаль только фрашек – жаль «Словечек» Боя.

День угасает. Зажигают свечи.
Винтовочный затвор на Олеандрах
Не щелкает. И парки опустели.
В пехотных сапогах ушли эстеты,.
Их волосы смел мальчик-подмастерье.
И на полях туман и запах дыма.

А при свечах, она, она в лиловой
Вуали клавиши рукой ласкает.
И когда доктор наливает кружки,
То песню новую поет нам ниоткуда:

И шумом эхо из кофейни этой
Ложится на виски, как саван.

Tags: Милош, переводы, польская поэзия
Subscribe

  • Ч. Милош Исход

    Когда покидали мы град горящий по главной дороге, Полной вспять обращённых пламенных взглядов, Я сказал: «Пусть в огне замолчат орущие…

  • Из Тимотеуша Карповича

    Расписание езды Расписали езду по коням и людям потом по коням и седлам потом по людям и шлемам потом по бабке крупу и по…

  • Р. Уилбер Веранда

    De la vaporisation et de la centralisation du Moi. Tout est l à. - Baudelaire Мы ели со склонами неба за нашими плечами…

  • Э. Хект Тарантул или танец смерти

    Во время чумы ушел в себя я. В доме было время дымовых завес Супротив инфекции. Ухмылялся мосол бытия, Как, не жалея словес, Добрый…

  • Р. Уилбер Вороньи гнезда

    За полем гордое стояние дерев, Что летом явлено, шторм a презрев, Как галеонов флот, путь преграждает нам На сене, разнесенном по полям. С…

  • У. Оден Посадка на Луну

    Естественно, что парни так возбуждаются, ибо велик фаллический триумф, приключение, это вряд ли случилось бы с девчонками, если задуматься на…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments