alsit25 (alsit25) wrote,
alsit25
alsit25

Categories:

Ч. Милош Трактат Поэтический ( продолжение)

II. СТОЛИЦА

Ты, город чуждый нам, на зыбкой почве,
Под православным куполом собора,

И музыка тебе – пищалка роты,
Кавалергард, всех прочих выше,
Аллаверды тебе проржет из экипажа.
Вот так, Варшава, ты и начиналась,
В печалях, в горестях твоих, в разврате.
Торговкой, кто на холоде сгребает
В стаканы меру семечек на рынке.
Увозит прапорщик
ee на паровозе,
Елизаветград ждет свою княгиню.

На Черняковской, Гурной и на Воле
Маруси Черной развеваются оборки*,
В парадное зайдя, косит персидским оком.
И ты всем городом владеешь, Крепость.
И кабардинский конь поводит ухом,
Если доносит эхо – «Выше тронов!».

Над хворями губернскими столица.
Ты луна-парк стран недоступных.
Но станешь метрополией, наверно,
Когда толпою разбегутся с Украины
Продать брильянты из усадьбы под Одессой?
Сабли и ружья из французских складов
Твоим оружием пусть станут в битвах.
Против тебя, смешная, бастовали
И в Праге светлой, и в британских доках.
И добровольцы из отделов пропаганды
Строчат ночами о волне восточной,
Не ведая, что грянет гром над гробом.
Из грубой меди труб Интернационала.

Но все же есть ты. С черным твоим гетто,
И с безработными, чей гнев не пробудился,
И с плачем женщин в платьях довоенных.

Годами будешь ты ходить по Бельведеру.
Пилсудский не поверит в долговечность.
Мурлыкать будет: «Нападут ведь!»
А спросишь: Кто? Покажет на восток, на запад.
«Я колесо истории остановил на время».

Вьюнки взойдут из пятен нашей крови.
Где рожь поляжет, там пройдут бульвары.
И спросят поколенья – как все было?
А после, город, не останется и камня
В том месте, где ты раньше был и канул.
Огонь порушит размалеванные мифы,
Как выкопанный грошик, станет память.
Но и за неудачи ждет тебя награда.
И в знак того, что только речь – Отчизна,
Вал крепостной твои поэты держат.

Поэт всегда из благородного семейства.
У нас и цадик был в семействе.
Его отцы Лассаля изучали,
И верили в Прогресс и в ложь берлинцев.
Их благодать исчезла потихоньку.
Они ведь были из дворян похуже,
Из немцев даже, в шерстяных шлафорках.

«Под Пикадором» мы орали, не соображая,
Что горек может быть на вкус лист лавра.

И ноздри раздувал Тувим, читая,
"Ca ira!" и звучало в Гродно, в Тыкоцине,
И зал дрожал, из местной молодежи,

На звук идя, что запоздал лет на сто,
Пока энтузиасты, те кто выжил,
Не встретились с Тувимом на банкете,
Чтобы сомкнулся этот круг горящий
И продолжался бал, как и всегда там.

Весну, не Польшу по весне хотел увидеть,
Топчась на прошлом, Лехонь - Геростратом.
Но приходилось думать постоянно
О  пурпуре, о пригородах Слуцка,
О вере, не о католицизме явно.
А лишь о польской, на народной мессе
В стихаре, что предписан был Ор-Отом*.

А Слонимский, в печали благородный?
Он верил утру, провозглашая Утро.
И Царство Разума ждал со дня на день
По версии Уэллса или же иначе.

Но небо Разума теперь в кровавых ранах,
Так что он старый век оставил внукам
Надежд былых, пускай они увидят
Как Прометей спускается с Кавказа.

Из камешков цветных он заложил усадьбу,
Далекий от мирских дел – Ивашкевич,
Потом оратор, гражданин сегодня,
Но под давленьем сильным обстоятельств
Считал все относительным и преходящим,
Потом подчеркивал в славянах добродетель,
Чтобы крестьянские оркестры заиграли –
В такой судьбе от меланхолии есть доля.
Не лучшая судьба, но более надменна,
Когда один ты среди зим американских.
След птичий там такой же, как извечно.
Не ранит время, но и силы не прибавит.
И сойка голубая, Прикарпатью кровник,
В окно Вежиньского глядеться будет.
Цена, цена, что заплатить придется
За радость детства, за вино и
весны!
Прекраснее плеяды не бывало.
Но все же в речи их блистала порча,
Порча гармонии, пришедшая от мэтров.
Преображенный хор их был не сходен
С неладным хором приземленной речи.

Там начиналось все, там все бродило
И глубже, чем изустно может слово.
Тувим жил в ужасе, нем и сплетая пальцы,
И на лице прям выпечка всходила.
Но воевод он обманул, скажу я,
Потом надул и добрых коммунистов.
Он задыхался. Крик сокрыт был в крике,
Замаскированном: но разве же не чудо
Людей сообщество. Мы поглощаем пищу
И говорим, и движемся, и свет извечный
Уже нам светит. Но в смешливой деве
Скелет с кольцом удобнее увидеть.
Таким был и Тувим. Он жаждал песен.

Но мысль его была уже привычна.
Изжита так, как рифмы, ассонансы.
Скрывал он образы, которых сам стыдился.

Любому белоручке в этом веке
Легко заполнить буквами страницы,
Заслышав призраков несчастных голос,
В тюрьме стола, стены или в цветочной вазе,
И дать им знать, что это их руками
Все формы из материи творятся.
Часы страданий, скуки, безнадеги
Их заселили, чтобы не исчезнуть.
И в страхе тот, кто за перо берется,
Уже себя в себе не различая.
Дитя в попытке обрести невинность,
Но ведь вотще заклятья и рецепты.

Вот потому-то молодое поколенье
Поэтов этих полюбило, отдавая

Им дань почтенья, но и с долей гнева.
Они хотели заикаться, полагая,
Что содержание изложит лишь заика.

Броневский не снискал у них пощады,
Хотя – неукротимо и секретно –
Стихи для пролетариев писал он.
И все же вдругорядь Весной Народов
Звучало это новое Бельканто.

Им нужен был Уолт Уитмен новый.
Кто жил в толпе возниц и дровосеков,

Кто превратил деянья будней в солнце…
Кто в самолетах, в плоскогубцах, в кисти
Сиял, вибрировал, свой обживая Космос.

Авангардистов было слишком много,
Лишь Пшибош там достоин восхищения.
Пеплом и солью стали страны и народы
А Пшибош все еще тот самый Пшибош.
Безумство не сожрало его сердце .

Что человек есть, как это сказать попроще,
И в чем его секрет? А в Англии Шекспира
Возникло направление, назвали - евфуизм:
Писать  метафорой необходимо.

Но Пшибош слишком был рационален.
Он чувствовал всегда, как то пристало
Разумным членам общества, к тому же
Печаль и юмор были ему чужды.

Статичный образ он хотел подвигать.

Авангардисты же, скорее, ошибались.
Обряды Кракова упорно воскрешая,
Когда словам серьезность придавали,

Дескать, словам нельзя же быть смешными.
Но ощущали, что из челюстей зажатых
Их голоса звучат фальшивым басом,
И что за перепуганным искусством
Стоит мечта о силе их народа.

Пойдем же вглубь. Во времена Раскола
«Бог и Отчизна» никого не привлекали,
Поэт на дух не мог снести улана
И больше, чем филистеров, богема
Знамена презирала, амарант завидев,
При виде молодежи сплевывала смачно -
Гонявшей лавочника в лапсердаке.

Финал печальный уготован был заране,
Не потому, что пушек не хватало.
А потому, что в Польше быть поэтом,
Как быть барометром в «Квадриге».
И ценности всеобщие порушив,
И не связуя человеков общей верой,

Они иронией спасались, как известно,
И жили, как на острове, между подобных.
И более того, изображали,
Что разделают божества с народом.

Желал Галчинский преклонить колени.
Глубокой истины полны его писанья
То, что поэт вне общества подобен
Звучанью ветра в тростнике декабрьском.
Вопросы задавать поэт не может,
Разве что хочет он клейма - предатель.
И здесь мы скажем прямо, он наследник
Партийных ценностей, и этого помимо
Там не было проникновенных истин,
Помимо бунта личностей презренных
А кто меч Храброго извлек из почвы?
В дно Одера вбивал опоры мыслей?
Кто страсть национальную отметил,
Назвав цементом будущих строений.
Галчинский и связал все эти элементы:
Кривлял буржуазию он, «Хорст Вессель» -
На польском пел, и славя племя скифов.
Эпохи две гуляла его слава.

Чехович же явил иную домовитость.
Крыши в соломе и с укропом грядки,
В Повисле утро, будто бы зерцало.
И из росы куявок слышно эхо.
Всех головастиков, всех прачек у запруды.
Любил он малое, сны собирал по селам
Земли аполитичной, беззащитной.
Будьте добры к нему, и птицы, и деревья.
И в Люблине храните Йозека могилу.

И не один народ, а сотня наций
Шенвальда домогались. Сталинист, он
Мог черпать и из Маркса, и из греков.
Стихом, как будто скальпелем хирурга,
Он проникал меж цельных тканей.

У ручейка рисуя, скажем, сцену
Где школьники встречают босоногих,
Ворующих дрова детей крестьянских.
И показал, что мальчику в бараке

Для чуда хватит одного велосипеда.
Поэзия не связана с моралью,
Как доказал красноармеец Шенвальд.
Когда на севере в концлагерях застыли,
Как под стеклом, народов многих трупы,
Он оду Матери Сибири написал.

Таких стихов и в Польше не так много.
Меж тем, студент идет по тротуару
Из библиотеки, и несет он книгу.
А книга та была - «Водой по лесу».
Засаленная пальцами индейцев.

Над Амазонкой луч косой в лианах.
Поток несет такой слой листьев,
Что может устоять на них мужчина 
И он по листьям бродит там, мечтатель.

И обезьяны, как косматые орехи,
Мосты плетеные над головою.

Не видит будущий читатель нас, поэтов,
Кривых заборов, под облаками вранов,
В краю чудес готов он обретаться.

И если в будущем он не погибнет,
То будет нежен с проводниками.
Лехонем, Слонимским, Вежинским,
И с ним останутся Тувим и Ивашкевич,
Как в юной памяти они остались,
Кто больше, а кто меньше не спрошу я.
И каждый гнался за цветком получше,
Ведя каноэ по планете Амазонка.

Там Виттлин вталкивает ложку супа
В заросший голодом рот человека.

И Балинский внимает колокольцам
В розово-сером мраке Исфагана,
Титус Чижевский повторяет заклинание
Пастушье, дуя в дудку Иисуса,
И Важик смотрит на модель линкора,
Волна искрится у Аполлинера.
Там можно слышать трели польской Сафо.
Такого не случалось в нашей речи,
Оршуля* явлена через четыре века.
Жизнь истлевает, крутится пластинка,
И дольше крутится, чем бархатный Карузо,
Играют жалобы Марии Павликовской
У брега ее смерти «Per che? Per che

Так не напрасна была кровь улана,
Запекшись звездами для муравьишек?
Возможно, нет вины и на Пилсудском,
Хотя его заботило немного, но границы
Он защитил. И двадцать лет купил нам.
Он тонок был в грехе и в заблужденьях,

Чтоб красоте дать время на взросление.
Но красоты одной – еще ведь мало? 

О, нет, читатель, ты живешь не в розе:
В этой стране свои и реки, и планеты,
Но хрупкая она, как утренние лимбы,
И каждый день ее творим мы снова,

И больше уважая новую реальность,
Чем ту, что застоялась в звуке и названье.
Вот так она оторвана от мира
Или ее совсем не существует.
Прощай минувшее. Еще взывает эхо.
А нам осталось говорить коряво.

Последний стих эпохи был в печати.
Написан был Себылой Владиславом,
Любил он скрипку вынимать из шкафа
И класть футляр на Норвида собранье,
Крючки мундира расстегнув под вечер.
(Он в Праге подвизался на железке.)

И в том стихотворенье -завещанье,
Он родину сравнил со Святовидом.
Все ближе свист к ней и удары барабана
С равнин восточных и равнин закатных
А ей все снится пчел своих жужжанье
И полудни в садах Геспериадских .
За это выстрелят в затылок Владиславу,
В лесу схоронят где-то под Смоленском?

Прекрасна ночь. Большой и яркий месяц
Пространство наполняет тем свеченьем,
Какое только в сентябре бывает,

И тихо в воздухе сегодня над Варшавой,
Далекие плоды-  аэростаты
Висят, мерцая, в предрассветном небе.

Слышны на Тамке каблучки девчонки,
Зовет вполголоса, и на плацу заросшем
Двоих идущих караульный слышит
(А он, невидимый, молчит, скрываясь)
И слабый смех потом в постели мрака.
Солдат не знает, как сберечь к ним жалость,
Их общую судьбу он выразить не может.
Рабочего из Тамки и девчонки-шлюшки.
Пред ними ужас наступившего рассвета.

И лучше поразмыслить нам позднее
Что стало с ними в днях или в столетьях.

Tags: Милош, переводы, польская поэзия
Subscribe

  • Р. М. Рильке Сонет к Орфею 2. 22

    О, несмотря на судьбу: великолепие изобилия бдением нашего бытия в парках бьет чрез край стократ - или как у людей из камня рядом с завершением под…

  • Р.М. Рильке Сонет к Орфею 2.21

    Пой, мое сердце, сады, которых не знаешь; будто бы ваза с теми садами стоит, ясная, словно сама вода. Воды и розы из Исфахана или Шираза - пой…

  • Р. М. Рильке Дуинская элегия IX

    Ну почему, когда доходит дело до нашего бытия, тогда лавр, который чуть темнее, чем остальное зеленое, чуть волнистый на каждой стороне листа (как…

  • Р. М. Рильке Сонет к Орфею 2.20

    Меж звездами огромны расстояния, но больше, и намного, здесь, и в неизученных едва ли. Вот, например, дитя…или сосед, или другой, не далее порога —…

  • Р. М. Рильке Сонет к Орфею 2.19

    В изнеженном банке золотые живут где-то в интимной связи с тысячами иных. И все же, там под шкафом в пыльном углу, на медяк похожий, слепец, нищий,…

  • Р. М. Рильке Сонет к Орфею 2. 18

    Плясунья: О движения верша все умерщвляет шаг: искусно завершая каждый поворот. Кружение в конце, перемещенье дерева, когда душа растет, и отдается…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments