alsit25 (alsit25) wrote,
alsit25
alsit25

Categories:

Великие птицы английской поэзии



Thomas Hardy


The Darkling Thrush

I leant upon a coppice gate
When Frost was spectre-gray,
And Winter's dregs made desolate
The weakening eye of day.
The tangled bine-stems scored the sky
Like strings of broken lyres,
And all mankind that haunted nigh
Had sought their household fires.

The land's sharp features seemed to be
The Century's corpse outleant,
His crypt the cloudy canopy,
The wind his death-lament.
The ancient pulse of germ and birth
Was shrunken hard and dry,
And every spirit upon earth
seemed fervourless as I.

At once a voice arose among
The bleak twigs overhead
In a full-hearted evensong
Of joy illimited;
An aged thrush, frail, gaunt, and small,
In blast-beruffled plume,
Had chosen thus to fling his soul
Upon the growing gloom.

So little cause for carolings
Of such ecstatic sound
Was written on terrestrial things
Afar or nigh around,
That I could think there trembled through
His happy good-night air
Some blessed Hope, whereof he knew
And I was unaware.



В рассуждении этого стихотворения добавить можно не много, ибо оно исчерпывающе описано здесь:
lhttp://magazines.russ.ru/zvezda/2000/5/gardi.html
но отважно попробуем хоть немного добавить к комментариям  гения. И разве что только в контексте его переводимости в другую , но близкую культуру.

Я стоял, прислонившись к калитке в рощицу,

Уже здесь возникает проблема, если в Англии рощица огораживается забором (частная собственность) и поэта туда не пустили, что тоже образ, то в России такое представить себе невозможно и не нужно, это мало что добавляете к замыслу стишка, написанного не на тему этнографии или культурных разночтений. Но спокойное стояние рядом с катастрофой подчеркивает грядущий триллер.

Когда Мороз был безрадостен, как призрак
И опивки Зимы туманили глаз дня.

Здесь совершенно неожиданное для романтики сравнение, именно то, что ставит Гарди в родоначальники модернизма. «Опивки» ни один романтик не скажет

Переплетенные стебли хлестали небо
Подобно струнам сломанных лир
И все человечество искало укрытия у домашнего огня.

Итак, здесь предлагается вообразить крайне экспрессивную картину человечества на грани гибели, включая избиение Неба, с намеком на то, что струны романтизма виноваты в этой гибели и пора переходить к модернизму во спасение.

И вот как это переводят на Руси для начала в женском исполнении:

Калитка открывалась в муть
И морок ледяной,
Ослепший день желал уснуть,
Спеленутый зимой;
Переплетеньем лирных струн
Чертили ветви мглу,
И торопился стар и юн
К себе домой, к теплу.


Конечно, в «муть» закрытая калитка не открывалась, откроется она с появлением дрозда, ее открывшего, рассуждая на поэтическом языке и в соответствии с законами композиции. Говорят, что женской поэзии нет, но этот текст убеждает в обратном, поэтическая девица грубостей не выносит. И она превращает оплеванный день в дитя в промерзших подгузниках, готовясь писать рождественские слезливые стишки. Если развернуть инверсию Переплетеньем лирных струн /Чертили ветви мглу - ветви чертили мглу переплетением струн, то получится полная муть.

Заострившиеся черты пейзажа, напоминали
Труп Века, лежащего предо мной.
Его склепом были облачные небеса
А ветер – стенал, оплакивая его смерть.
Древний пульс рождений и смертей
Скукожился, стал жестким и сухим.
И каждая душа на земле казалась застывшей, как моя

Это, по - видимому, описывает процесс секуляризации, богооставленность, предвидение Поэта на рубеже века 19 и века 20, но ставшее актуальным только в 21 веке. Но последние минуты перед смертью описаны с медицинской точностью.

Казалось, мертвый век ничком
Лежит, непогребен,
Укрытый облачным шатром
Под ветра скорбный стон,
Зачатий и рождений ход
В плену небытия,
И все, что дышит и живет,
Бесчувственно, как я.


Трупы, если не убитые на войне, ничком не лежат, разве что если умерли в процессе клизмы. Шатром трупы не покрывают, если труп не Царь Додон, умерший на Шамаханской царице. Что значит «ход в плену небытия», понять трудно. То ли Бытие с Небытием сражалось, то ли Ход с Небытием. Но и канцелярское «ход рождений» не поэтично.

Внезапно голос взлетел среди
Черных сучьев над головой
В самозабвенной вечерне
Безграничной радости;
Старый дрозд, худой, тщедушный, изможденный,
С взъерошенными перьями,
Решил таким образом выплеснуть душу
В сгущающийся мрак.



Тут понятно, это Гарди себя описывает, снижая(сь) насколько можно, когда песня взлетает высоко насколько можно. Но то что упомянута не просто песня, а вечерня, намекает на характер песен дрозда. Хорошо бы намекнуть и в переводе.

Но дивным откровеньем вдруг
Из черноты теней
Взлетела песнь, и каждый звук
Был счастья полон в ней –
То сухопарый старый дрозд,
Чьи перья ветер рвал,
Во тьму, во весь свой малый рост,
Сердечность изливал.


У кошки четыре ноги, позади нее длинный хвост, ты трогать ее не моги, за ее малый рост, малый рост (пестня прошлого века), изливать сердечность во весь рост из той же категории. Интересно, что если дрозд, это в известной степени и сам поэт, то стихов своих он не понимал, раз откровение только щас налетело с ветром. И не зря ему ветер перья рвал. А не пиши сердечно!

Так мало причин для гимнов
В таком экстатическом тоне
Было написано на земных вещах
Вдали и вблизи,
Что мне подумалось: в его
Счастливом, на добрую ночь, пении
Трепещет блаженная Надежда, о которой он знал,
А я не подозревал.


Вблизи, это в рощице, вдали, это из выси, откуда донеслось пение, слова, написанные на вещах не земных, когда небо не конфликтует с землей, нпр на скрижалях..

Казалось, не было причин
Прийти в такой экстаз
От вида сумрачных картин,
Не радующих глаз –
Должно быть, возносясь во тьму,
Дрожала в вышине
Надежда, внятная ему,
Неведомая мне.


Надежда вроде здесь летит в противоположном направлении, испугавшись поэтэссы, впавшей в дивный ( дивный - еще одно девичье восклицание) экстаз, но дрожащая Надежда, это уже нонсенс. Надо все-таки различать поэта, птичку несгибаемую, и переливы его мелодий. Так что перевод сей крайне сумрачен и как картина не воспринимается никак. Тем не менее, это замечательный перевод, ибо точно следует замечанию Бродского о природе творчества Гарди «Видимо, он думал: чем слова неуклюжее, тем правдивее они звучат. Или, как минимум — чем безыскуснее, тем правдивее».

Однако, это сочинение дилетантки, гораздо интересней перевод профессионального автора, хотя мы уже зареклись:

Томился за калиткой лес
От холода и тьмы,


Слово «томился» означает- или скучал или ждал любовной неги. Это интересный поворот темы, но от холода и тьмы –это уже сомнительно. Видимо, тут второе значение, лес ждал возвращения остывшего любовника. Вряд ли тут отсылка к «томлению духа».

Был отуманен взор небес
Опивками зимы.
Как порванные струны лир,
Дрожали прутья крон.
В дома забился целый мир.
Ушел в тепло и сон.


Поэт не испугался непременных опивок, сопроводил их великолепной аллитерацией, хотя прутья крон дерево не описывают. Прут это нечто другое, хотя намекает на будущую порку автора перевода или небес. Хорошо, однако, что народ уже в безопасности. Но и Небеса из конфликта убраны полностью, прутья здесь перепуганные и дрожат сами по себе, как Надежда у поэтэссы выше. В этом, собственно, и заключается разница между поэтом Гарди и графоманом Кружковым.

Я видел Века мертвый лик
В чертах земли нагой,
Я слышал ветра скорбный крик
И плач за упокой.
Казалось, мир устал, как я,
И пыл его потух,
И выдохся из бытия
Животворящий дух.


Лик это возвышенное «лицо», если лик просматривается в чертах лица, это значит, что лицо постепенно переходит в иное качество вплоть до мощей. Но сказать - черты тела нельзя, и нельзя сказать нагое лицо. Только если речь идет о побритости, безбородсти. Животоворящий дух, это несколько прямолинейно сказано. Пылкий мир тоже отсылает к юному любовнику леса.

Но вдруг безлиственный провал
Шальную песнь исторг,
Стон ликованья в ней звучал,
Немыслимый восторг:
То дряхлый дрозд, напыжив грудь,
Взъерошившись, как в бой,
Решился вызов свой швырнуть
Растущей мгле ночной.


Тут, судя по словарю, английский дрозд превращается в русского забулдыгу или пижона ( шальную, стон, напыжив, швырнуть) или томящуюся девицу Жестокого Романса, где пели «Мохнатый Шмель» Киплинга.

Так мало было в этот час,
Когда земля мертва,
Резонов, чтоб впадать в экстаз,
Причин для торжества,—
Что я подумал: все же есть
В той песне о весне
Какая-то Надежды весть,
Неведомая мне.


Это замечательная строфа, хотя стоило перевести на русский слово «Резоны» , чтобы не звучать на смеси французского с нижегородским.

А вот вполне удачный на наш взгляд перевод

Савин Валерий

Дрозд в сумерках. Томас Гарди (1840-1928).

Вокруг сгущался призрак тьмы,
И, стоя у плетня,
Глядел я, как отстой зимы
Туманил око дня.
И струнами разбитых лир
Хлестали ветки мглу,
И люди, шаг прибавив, шли
К своим домам, к теплу.

Казалось мне, - передо мной
Труп века в стылой мгле;
И ветер - плач за упокой,
И купол неба - склеп.
Зачатий и рождений ритм
Стал жестким и сухим;
Казалось мне, что мир покрыт
Бесстрастьем ледяным.

Но между черных веток вдруг
Раздался надо мной
Самозабвенной песни звук,
Гимн счастью неземной.
То старый и тщедушный дрозд,
Грудь выпятив, исторг
Из сердца в сумрак и мороз
Безмерный свой восторг.

Причин, чтобы войдя в экстаз,
Петь в сумерках ночных,
Так мало мог отметить глаз
На всех вещах земных,
Что я подумал: “ Это - гимн
Надежде прозвучал;
О ней, неведомой другим,
Дрозд, видно, что-то знал.









Tags: Гарди, графоманы, занимательная филология, критика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments