alsit25 (alsit25) wrote,
alsit25
alsit25

Category:

Еще о поэтическом хамстве.

Продолжая тему постоянных споров об адекватности художественного перевода, и степени допустимого поэтического хамства в русских переводческих школах, хотелось бы на примере двух переводов поговорить еще раз о пределах допустимого в этом, во многом условном или фантомном жанре.
В обсуждении стихотворения Киплинга в предыдущей главе    http://www.poezia.ru/article.php?sid=92607 профессионалы  решили,  что все-таки “Blooming” можно переводить грубовато, или разгульно от «чертовой» до «буйной»  итп. Ибо первое значение «расцветшая лира» никак не согласуется с лексикой Гомера, поскольку, как заметил один из оппонентов , стишок опубликован в цикле « Казарменные баллады»  и тогда лексика должна быть максимально сочной, как и звучит в русской казарме. Наиболее убедительным, и несколько соглашаясь с нами, был поэт переводчик, который в списке всех существовавших досель русских переводчиков характеризуется так:
Окончил переводческий факультет Института им. Мориса Тореза. Первый язык – испанский.  Диплом писал по теории поэтического перевода у С. Ф. Гончаренко. Работал переводчиком высшей категории на Московском международном радио. Год учился в магистратуре по лингвистике в Институте им. Каро и Куэрво, Богота, Колумбия. В 90-х несколько лет переводил и начитывал латиноамериканские и австралийские телесериалы на З-ем Московском канале. Всю жизнь занимался различными видами перевода ради заработка. И только стихотворным переводом – для себя.
Оставим в стороне аналогию с Набоковым, чьим первым языком был английский, спасибо папе -  англоману. Или с Пушкиным, у которого, вполне вероятно, первым языком был французский, спасибо Арине Родионовне.
Сам о себе он пишет более скромно, но испанский и здесь первый язык.
1959 г.р. Профессиональный переводчик. Первый язык испанский. Окончил Мориса Тореза в 82 году.
Тогда, если он не родился в испаноговорящей семье, уже здесь можно задуматься о чувстве слова наших поэтов. Тем не менее, (может потому что научился говорить по - русски  позже чем по испански) его спектр допустимой адекватности обсуждаемого образа вполне широк- от «вольной, свободной, беспечной, бесшабашной до окаянной» Лиры... Это опровергает известное определение поэзии – самые верные слова в самом правильном порядке. Что касается утверждения: «Согласен, что стишок с дозой иронии, поэтому жанрово здесь подошло бы любое «неполиткорректное» слово. Но контекстно – все-таки точнее «своенравная», кмк.»  то почему-то нашему испанцу не приходит в голову, что иронизировать над собственным творчеством можно, но иронизировать над творчеством Гомера может только дурак, постмодернист или графоман.
Текст стихотворения взят отсюда
http://www.poezia.ru/article.php?sid=62634
Итак, Вордсворт о Бернсе. Первое впечатление при чтении, это ощущение некоторой неуместности тона человека, идущего с похорон и при этом отечески наставляющего убитых горем сыновей поэта. Хотя автору этих записок приходилось наблюдать веселие на похоронах, что происходит, видимо, вследствие механизма вытеснения. В конце концов, на Руси и гроб в сенях держали. Остается выяснить, что же на самом деле написал Вордсворт и есть ли там основания для шуток. Будем исходить из уважительного отношения Вордсворта к памяти Бернса. И к его сыновьям. Вряд ли уместно представлять самого Бернса и его наследников алкоголиками, основываясь на одном из значений слова intemperance. Возвращаясь с кладбища. Интонация этого стишка, как нам кажется, вполне назидательная и приподнятая, как и полагается в подобных случаях. Да и сам стишок не вполне хорош, ибо излишне дидактичен. Но что есть, то есть. Разночтений, за исключением слова intemperance в оригинале вроде бы нет.

W

Вы теперь, задыхаясь , взбираeтесь на жизни холм,
Это сумерки добра и зла.
И требуется нечто более, чем обычная сила и знания,
Чем ваши ( те, что вы можете предъявить),
И если даже вы могли бы проявить более сильную волю .
Сопротивляясь их ( увы ) законной власти. (видимо расплывчатой в сумерках , колеблющейся меж добром и злом, потеря ориентиров)

Дети задыхаются, не потому что вверх по холму идут, а потому что с похорон, от рыданий нпр. Смерть поэта, который только и может отделить добро от зла, действительно, сумерки до рождения следующего. Ибо означают времена бессловесности. Тут только миром можно противостоять и В-т предлагает свое участие, возьмемся за руки детки, чтоб не пропасть по одиночке.

НВ


Тропа к вершинам тяжела,
Коварна грань добра и зла,
Глядите, чтобы не сошла
Нога неловко…
Вершить великие дела –
Нужна сноровка.

Заметим, что в оригинале нет и упоминания о покорении вершин и великих делах. Дальше будут перечисляться только соблазны на пути, против которых автор пытается предостеречь молодую поросль. Каковые встречаются и на равнине жизни. Однако переводчик смело прибегаете к штампам, видимо полагая, что сам Бернс свершил великие дела помимо великой поэзии. Сразу останавливает фраза, опереточным словом «Коварна»

Коварна грань добра и зла

Возникает зрительный образ горной тропы, по одну сторону добро, по другую зло, или образ канатоходца, идущего по коварной, коверной, грани каната. В продолжение метафоры холма. Тем не мене слово коварство – это, если не из оперетты, то, скорее, из Шиллера. А сноровка (опыт, которого странно ждать от вьюношей) нужна, скорее, при ловле блох…  Синоним сноровки - хватка. Не лучшее человеческое качество. Сноровка сама по себе тоже не ведет на вершины, это умение быстро и качественно делать привычную работу, штамповать. Вершины тут вполне достижимые.  Кроме того, по дороге напрашивается слово - сорвалась. Нога может сойти с тропы, но с грани она - срывается.


W

(Нужно)Крепкое телосложение что бы вынести
Потакание своим слабостям ( излишества, горячность и т. П.) с наименьшим ущербом. Глядите в оба!
Но если Вашего Отца мудрость и остроумие
Вы разделяете, тогда, действительно, Вы сыновья Бернса
И тогда за вами надо приглядывать.
( чтобы не сбились с пути)


Поэт продолжает перечислять качества необходимые для достойной жизни. Формулируя главный соблазн, причем любопытно, что буде сыновья глупы и без чувства юмора, то его забот они не стоят.

НВ

Смиряя буйные сердца,
Не пейте кружку до конца –
Натуре славного певца
Не дайте воли…

А если языком в отца -
Тогда тем боле.

To clear up which, I endeavoured to give some ideas of the desire of power and riches; of the terrible effects of lust, intemperance, malice, and envy.
(Gulliver's Travels by Swift, Jonathan),
intemperance -несдержанность, горячность, невоздержанность (не только к алкоголю)

Тут то и кроется секрет развязной интонации  речи попечителя юношества. Видимо, Бернс таки был буйным алкоголиком, допившимся до белой горячки и близнецам грозит тоже самое, вследствие тяжелой наследственности. Слово воля действительно присутствует в тексте, но не здесь же! Особенно впечатляет языкатый отец. Видимо переводчик не знает, что языкатый – это не совсем положительная характеристика. Но если даже язык здесь предполагает богатство языка, то возникает вопрос, как это богатство связано трезвостью? Почему тем боле? Как быть с Есениным? Поэтами – наркоманами? Нежели автор перевода основывался на строчках поэта?

Для пьянства есть любые поводы:
Поминки, праздник, встреча,
Проводы.
Крестины, свадьба и развод,
Мороз, охота, Новый год,
Выздоровленье, новоселье,
Успех, награда, новый чин
И просто пьянство - без причин.


W

Честным людям приятно
Оказать вам услуги, ради него
Дабы сделать вам приятное,
А дурак или развратник
Последует за вами
И во имя вашего отца,
Уготовит вам ловушку

Здесь В. скромно характеризует себя, как честного человека и указывает на возможные опасности пути.

НВ
Иной для дела вам польстит,
Чужою славой пьян и сыт,
Иной – глупец и паразит –
Ни за понюшку
Родное имя обратит
Для вас в ловушку

Опять возникает тема пьянства, на этот раз в виде метафоры, в образе завистника, честные люди вообще исчезают из пространства стихотворения и из окрестностей кладбища. Но и не ясно, о каком деле говорит поэт. Видимо об делах пиявки, которая украдет у семьи права на издания. Заодно и ненавидя издаваемого поэта. Что, вообще говоря, широко распространено и в среде переводчиков. Или примазавшись к славе. Но как ловить сыновей на живца родного имени, сие уму не постижимо! Что бы это значило?

В

Пусть ничья надежда не поработит ваших душ
Будьте независимы, великодушны , смелы.
Ваш отец явил такие примеры
И заслужил уважение!
Примите наставление у его могилы
И думайте, и бойтесь. ( не соответствовать образу отца)

Здесь  первая строка парадоксальна, прорвался таки голос Поэта. Надежда - это серьезная опасность!


НВ

Да будет щедрость - ваш закон,
Да будет дух не покорен,
А путь навеки обречен
Его защите…
Но помните, что смотрит он,
И трепещите!

Переводчик опять уверенно и ничтоже сумняшеся прибегает к штампам. Упомянув щедрость. Возможно рассчитывая на гонорар от публикации в юбилейном издании «Водолея». Возвышенно призывая защищать то ли дух Бернса, то ли дух вообще, который смотрит на сыновей. Впору трепетать Гамлетом. Ибо слово это здесь совершенно неуместно, как нам кажется. Остается удивляться иному читателю, всерьез прочитавшему это крайне вольное переложение. Но уже не удивляет отношение к опубликованному рядом переводу из Сервиса.


http://www.poezia.ru/article.php?sid=62635

Где привлекают вопросы кулинарии, и где профессиональный переводчик вполне профессионально изложил сюжет. Но нарушил один из канонов художественного перевода в поэзии и прозе. А именно, передать стиль прямой речи, характеризующей лирических героев. Ибо невозможно себе представить, что старый и воспитанный не на конюшне лорд, аристократ, способен сказать –«высший сорт» Да и сортность эта признак иных времен и положений. Более того, там, где в оригинале комизм передается возвышенной речью персонажей наряду с низменной природой происшедшего. Нпр.так –

Моя пышнотелая Джин, мой друг стар,
Вы же сравнительно молоды
И не столь чувствительны к холоду.
Бедное дитя! Его кровь привыкло к аскетическому ритму,
Но мы ускорим биение ячменным пивом.
Проскользните на пол часика под его простыню,
Смелая девица. И согрейте его постель немного.

А девица отвечает, соотносясь со своим кулинарным опытом, более любопытным, чем рецепт упомянутого блюда

Я сделаю, все что могу,
Чтобы его постель стала уютной,
Как ожившая сковородка под человеком,
Дабы не посрамить гостеприимство горцев.
.......
Через полчаса я пробужусь, возбудившись...


И гость позволяет себе великолепную аллитерацию
And braw your brew of barley bree.

Чего переводчик себе не позволил....

Но вот, к юбилею великого поэта Бернса выходит антология, куда вошло стихотворение, не очень высокого качества, но из уважения к Барду и для заполнения антологии перевести его надо бы близко к тексту оригинала.

Вот что пишет автор, Джон Голди.

Да, зажжем же высокий костер ( погребальный) умершему барду,
Который его заслуги столь справедливо может утвердить.
Ибо , разве есть в Британии дом , где его слава неизвестна,
Или хижина , где эхо никогда не разносило его имя?

А вот, как переводит это русский бард.

http://www.poezia.ru/article.php?sid=64978

Поминального мрамора гордый шатер
Мы по праву над ним вознесем!
Есть ли где-то в Британии дом или двор,
Где вовек не слыхали о нем?

Две строчки , опять же, вытворены по совету Пастернака, который советовал начинающим переводчикам - халтурщикам , подрабатывающим переводами с многонациональных языков – две строчки в строфе переведите правильно, а остальные две , как бог на душу положи, никто и не заметит, хотя выясняется, что Бернса бедняки читают, сидя во дворе, если этот двор не королевский, конечно. Тогда до обитателей хижин Бернс еще не дошел, что значительно снижает пафос воспевания.  Заодно оказывается, что Бернс существовал с начала времен. Но то гипербола. Значительно интереснее начальные строки. Поминальный мрамор нам удалось обнаружить в двух местах – в блоге рядом с биоунитазом и в весьма язвительном стихотворении Нарбута. Но это метафора. Пусть. Самое интересное здесь это мраморный шатер. Если это не образ мавзолея на Красной площади, то, вероятно, автор собирается сравнить Барда с древним египтянином или половецким ханом. Хотя словарное значение слова
pile – погребальный костер не самое последнее в списке. Тогда Бард будет похоронен с достойными почестями. Тоже метафора, но другая и точнее, ибо отсылает в другую культуру. Но самое примечательное в строфе, это то, что вместо заслуг воспеваемого Барда, автор воспевает заслуги, стоящих у монумента – МЫ по праву...  Так что первая строфа, как капуста – смыслы можно вынимать до бесконечности, что есть признак высокой поэзии.


О, здесь ли не забьется сердце, когда- либо пылавшее свободой ,
И никогда не трепетавшее, (заслышав) неистово- звучащую лиру,
Или не здесь ли лучатся глаза, в которых никогда не текли
Слезы по барду, чьи мелодии вдохновляли.

Видимо, переводчик был прав, перенося внимание на наследников, однако здесь дается довольно сильная характеристика и свободных шотландцев и опочившего Барда.

Есть ли грудь, что могла бы волненье унять,
Откликаясь на вольный напев?
Есть ли очи, сумевшие слезы сдержать,
Опочившего барда узрев.

Вместо гордых шотландцев появляются романтические плачущие девицы с волненьем в груди. И это о грудях диких шотландцев!  Деликатный во всем переводчик смягчает не менее дикую лиру Бернса одиозными вольными напевами вольных переводчиков. И уж совсем непонятно, почему надо было сдерживать слезы при виде барда, узрев.  Стихи Барда были вполне продуманными и в рифму, а не вольными. Что –то здесь с временами напутано или модальностями. Но что ?

Разве наши шотландские пледы скукожатся, перестав быть символом храбрости
Или наши шотландские мечи исчезнут из виду,
Там где будет развеваться светлый флаг свободы и славы
Или – возможно ли , что имя Бернса будет забыто?

Здесь строфа перегруженная метафорой, этнографией и шотл. словарем, что создает непреодолимые трудности для переводчика, поэтому лучше ограничиться звонкими общими местами. Что переводчик и делает.

Раньше дрогнут шотландцы средь бурь и невзгод,
Пред врагами смиренно склонясь,
Раньше знамя свободы и славы падет,
Чем о Бернсе забудут у нас!

далее -

Нет! Моральное разложение (наше) разрушило его плоть во прах.
Над его могилой дикий ветер воет ( дикий это т.с. «рифма», к неукротимой лире Бернса, ( или как теперь говорят –«сучей») которую переводчик не заметил или пренебрег, что, конечно, его право)



Но память о нем будет вечно зеленеть, расцветая в сердцах
Которые не забыли ни друзей, ни врагов.

Несколько вычурная, на грани безвкусия образная лексика оригинала, но любопытно другое.  Автор повышает голос с интонацией негодования, обличая современников, зря в корень и, видимо, зовя куда-то..

Вслед ушедшему воет зима на холмах,
Плоть его обращается в прах…
Только память о нем не угаснет в сердцах,
Не забывших – кто друг и кто враг.

Взамен мы получаем удивительный расслабленный до гедонизма пассаж. Опочивший повышается до статуса ушедшего. Безвременно т.с. Вкус переводчика не позволил воспроизвести штамп оригинала с зеленеющей памятью, или он решил один штамп заменить на другой, выдержав, наконец, стиль хоть одной строфы, что редко случается в его творчестве.... Слово «угаснет» прорвалось, подтверждая правильный выбор костра в первой строфе, вместо шатра мавзолея… Половцы или египтяне в стишке пока не появились..

И его песни прославят его родину
И эхо разнесет и в горах и рощах
Пока музыкальная  тема ( на волынке) будет нарастать на северных холмах,
Или сердца биться для славы и любви

Продолжается сквозной образ песен, сердца бьются в унисон музыке Бернса. Патриотизм и национализм автора оригинала намечен географией холмов.

И напев его чистый послышится вновь,
И волынка споет все равно,
Если в мире сражаться за честь и любовь
Будет сердце хотя бы одно.

Переводчик, пацифист и либерал, убирает националистический мотив оригинала , заменяя Шотландию всем миром, где будут читать этот блистательный опус. Ибо волынке уже все равно....

Свеже- расцветший лавр опоясывает его имя ,
Которое сотрет только вечность
Ибо время и сверкающий факел его славы
Канут во мрак вместе

и

Свежий лавр осеняет его торжество,
И завещана вечность ему,
Ибо Время и яркая Слава его
Канут вместе в кромешную тьму.

Тут все в порядке, но немного неясно, кто завещал вечность. Видимо, тот, кто ею владеет. Это сильно. Но хоть не «сучий» лавр.

И форма сохранена,  и рифмы не потеряны. Так что по этим двум пунктам перевод блестящий. А остальное не столь существенно. Как и в аналогичном посвящении несчастному Бернсу выше, которое тоже ушло в верстку.

Но это слишком сложные стихи для русского переводчика, особенно в патриотические времена, когда Бернса, национального поэта Шотландии, понять трудно. Посмотрим еще один опус в исполнении того же профессионала, он интересен тем, что понравился читателю и поэту, который известен тем, что может отличить нежного соловья от поэтической трещотки,  ибо и сам не графоман, и довольно умен, хотя иногда любит говорить красиво.. И вот он пишет :

Роберт Бернс (1759-1796). Лесному жаворонку
По новому,благодаря Вашему переводу, для меня Бернс открылся! Мне кажется, что раньше я не слышал этих соловьиных(?):) трелей - как будто и впрямь в ответ жаворонку. Хотя в оригинале слышатся
"
O stay, sweet warbling woodlark, stay,
Nor quit for me the trembling spray",
Только сейчас(!!!) понял, что Бернс - поэт с потрясающим звучанием.


Думается, что такие трели он слышал неоднократно, но тут магическое имя Бернса,поставленное перед переложением, видимо, туманит глаза, и остаются для восприятия одни уши. Звучание. А ведь это чистая любовная лирика.
http://www.worldburnsclub.com/poems/translations/o_stay_sweet_warbling_woodlark.htm

Вот что слышится в оригинале, хотя понятно, что тройная рифма – это большая проблема, но не для профессионала.

О останься, милый щебечущий жаворонок, останься
Не улетай с дрожащей ветки,
Несчастный любовник привлечен твоим лэ,
Твоей утешающей, любовной жалобой.

А вот что в переложении:
Певунья, юркая юла!
Тебя спугнул я не со зла –
Разлука с милой завела
Меня в твои чащобы…


Юркая - это появилось для звучания рядом с юлой, но птичка, крутящаяся юлой, вряд ли привлечет внимание любимой. Это механический соловей в клетке, игрушка. Пусть здесь она поет не в саду, а ухает в чащобе, это в пределах допустимой экспрессии, поэта речь заводит далеко, как известно. Хотя у великих английских поэтов птички, дрозды и жаворонки, поют обычно в поле или на опушке.

Снова, снова (повтори) эту нежную каденцию,
Что бы я мог понять твое неуловимое искусство,
Ибо наверняка оно могло бы смягчить ее сердце,
Которое убивает меня презрением.

Обратим внимание, что поэт здесь описывает себя, как ученика, сердце любимой может смягчить не его песня, а песня мастера. Нет никаких оснований считать, что он уже научился петь. Если не знать, что стишок подписан именем Бернса. Или прочесть оригинал.

Так нежно голос твой звенел!
Когда бы я так петь умел,
Ужели муки бы терпел
Я от моей зазнобы?


Тут слишком много «Я», но не будем придираться к нарциссизму поэта Разве что, к  «зазнобе», несколько легкомысленно и просторечиво в чащобе.

Скажи, почему твоя подружка недобра
И воспринимает твою песню, как беспечный ветер?
О, разве не любовь, слитая с печалью,
Только и может разбудить (вызвать) такую музыку.

Здесь речь идет о птичке и ее несчастьях, акцент на птичке и ее чувствах. А также о природе звучания волшебной музыки поэзии и о сущности любви.

А, может, так же, как и я,
Ты любишь, чувство затая,
И оттого печаль твоя
Так искренне поется?


Я /твоя  уже рифма не профессиональная, но  «чувство затая», это видимо романс или попса. Тем более, что, скорее всего, оба певца чувства не таили, раз Бернс намекает, что любимая слышала только ветер вместо песни.  Но акцент явно смещается на «Я». С истоками поэзии и любви поэту тоже все ясно. Печаль поется, потому что птичка любит, как «он» .

Ты поешь о бесконечной заботе (о любимой)
О муке несказанной, и мрачном отчаянии.
Пожалей, добрая птичка, замолчи
Или мое бедное сердце разобьется.

Тут полный спектр любовных чувств, включая любовный альтруизм, экспрессия.
Но профессиональный переводчик, как и профессиональный читатель его
слышит только звуки.


Так эти звуки глубоки,
В них столько неги и тоски,
Что сердце бедное в куски
От нежной трели рвется!

Нега и  страдания не очень совместимы, если птичка не мазохистка. Но от попсы избавиться в финале не удалось.  Зато - экспрессивное «в куски», просто разобьется этого мало.  Тут лира не «сучья», но уж больно нежная для великого национального поэта Шотландии. Переложения с первого языка у этого поэта на том же уровне. Хотя надо признать, что несколько адекватных оригиналу переводов в его творчестве найти можно, ибо поэзия переводима.









Tags: Киплинг, занимательная филология, критика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments