alsit25 (alsit25) wrote,
alsit25
alsit25

Category:

Взгляд с других берегов на проблему перевода поэтического текста.

( Доклад, не прочитанный на Международном конгрессе переводчиков в 2018 году)

В рассуждении бессмысленных и беспощадных дискуссий о переводимости поэзии, любопытно было бы, оторвавшись от русского их контекста, посмотреть, как происходит обратный процесс, как переводят русскую поэзию на, скажем, английский язык. И тут, прежде всего, надо говорить о возникшей сравнительно недавно традиции перевода лирики верлибром или свободным стихом. Оправдывают ее тем, что и оригинальная западноевропейская поэзия (включая английскую) тоже пишется сейчас верлибром, а рифмованная — удел рэпа или стихов для детей. Анализ случившегося – тема отдельная, и, скорее всего, связана с либерализацией, демократизацией западного общества, не говоря уже о секуляризации. Что для русского восприятия поэзии совершенно невозможно, ибо русское ухо в поэзии ценит преимущественно ритмику и качество рифмы в силу избалованности ею со времен Маяковского. Собственно именно этим и занимается наука стиховедение. Пересчитывая размеры и подсчитывая созвучия, и в лучшем случае затрагивая семантические пласты отдельных слов, но несколько пренебрегая смысловой ипостасью фразы или всего стихотворения, хотя многие великие верлибры отличаются парадоксальностью мысли, что уже редко найдешь в верлибре тотальном. Интересна здесь противоречивая позиция Набокова, с его переводом Онегина на английский язык, хотя в переводах на русский язык, которые трудно назвать удачными, рифмой он не брезговал, видимо полагая, что Пушкин в принципе непереводим, в отличие, скажем, от Руперта Брука. И, наконец, крайнюю позицию занимает князь Дм. Оболенский, представивший антологию русской поэзии вполне достойными подстрочниками и находивший самые верные слова, но в прозе. Современное же отношение к переводу лучше всего демонстрирует история переводов на английский стихов Бродского, сначала он выступал в качестве соавтора или консультанта аборигенов переводчиков, но в результате отчаялся и занялся этим делом сам, и довольно успешно, в результате чего навлек на себя гнев славистов.
Будем также исходить из факта, что переводчик поэзии — явление столь же уникальное, как и собственно поэт, а посему адекватный перевод отыскать в западном мире так же тяжело, как и в русском мире. Тем не менее, еще в 50-х годах прошлого столетия существовала школа Боура – Bowra (т.е. он сам и еще несколько переводчиков), где содержание не пренебрегало просодией к обоюдному удовольствию оригинала и перевода. Хотя и современный перевод без рифм — часто довольно убедительный подстрочник оригинального стихотворения, пока переводчик не начинает его чуть ритмизировать или, не дай бог, рифмовать. Что характерно и для многих русских переводов, когда в лучшем случае в строфе осмысленно переводятся две строчки. Тем не менее, возвращаясь к Боура и переводимости поэзии Пушкина, приведем хоть несколько строф в его исполнении :

Gift haphazard, unavailing,
Life, why wert thou given to me?
Why art thou to death unfailing
Sentenced by dark destiny?

Who in harsh despotic fashion
Once from Nothing called me out,
Filled my soul with burning passion
Vexed and shook my mind with doubt?

Как верно он подбирает слова – дар напрасный, (unavailing) дар случайный (haphazard), как уместно вводит архаику, оправдывая то, что это стихи прошлого века и, следовательно, предупреждая современные вкусы. И как кстати здесь слово vexed – раздражил, хотя в синодальном переводе Экклезиаста это слово переведено – как истомил, и тогда Пушкин уже понятен и интересен западной культуре, знакомой с Библией короля Иакова. Здесь не место обсуждать переводы Онегина, опровергающие Набокова, но средь них есть вполне соответствующие оригиналу, из последних можно сослаться, например, на вариант Хосфтадера, человека из породы мыслителей Возрождения, талантливого во всем.

Понятно также ошеломление русского читателя поэзии, когда он сталкивается с иными переводами с родного языка. Из той же Цветаевой, лишенной дактилической распевной рифмы, хотя такая существует и в английском языке.
Вот что делает довольно известный переводчик П. Темпест, автор многих переводных книг, понимающий необходимость подобных рифм и то, откуда они взялись у Цветаевой

Still yesterday he met my gaze,
But now his eyes are darting shiftly!
Till birdsong at first light he stayed,-
Now larks are crows, met with hostility!

So I am stupid, you are wise,
You live, I lie dumbstricken, numb to you.
O how the woman in me cries:
"O my dear love, what have I done to you.

The ships of lovers-lost set sail,
A white road takes the lover shunning you...
Across the world a long-drawn wail:
"O my dear love, what have I done to you?"

Конечно, и в английском существует составные рифмы, но не эти же, к тому же беспомощно повторенные! Однако дело тут не в рифмах, а в полном непонимании переводимого текста. Возможно «оцепенелая» можно перевести, как dumbstricken (онемевшая), но зачем тогда уточнять неверное слово тут же неуклюжей конструкцией numb to you (окоченевшей для тебя). И это – Женщина во мне кричит (woman in me)… или - любовника, тебя избегающего ( the lover shunning you) – это уму постижимо!
Перевод этот помещен в книге 1980 года, издательства Прогресс, напечатанной с целью совершенно не понятной, ибо на англоязычный рынок она вряд ли попала, а на местном лучше стихи читать по-русски. Однако, там же есть переводы на английский русской переводчицы – Ирины Железновой – и, кажется, не будучи носителем языка, с составной рифмой она справляется лучше:

Yes, this is a grave, but leave it
And haunt you I wan’t, no fear,
I too, you can well believe it,
Once laughed in the midst of tears,

( Не думай, что здесь могила,
Что я появляюсь, грозя…
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя)

И хотя иногда она пишет на уровне коллеги Темпеста, у нее вообще много удач, вот например Тютчев:

How tuneful is the voice of see,
With true accord in ocean murmur,
And in the reed’s light, rhythmic tremor
What tender musicality!
…..
Что наталкивает на мысль: необязательно быть носителем языка, чтобы переводить с одного языка на другой. Интересно, а есть ли примеры, когда англоязычный поэт перевел на русский язык кого-нибудь? Вот Рильке стихи по-русски писал. И мог бы перевести Цветаеву или Пастернака на немецкий, хотя великие поэты, как правило, переводчики не лучшие, ибо заглушают оригинал своим голосом.

Тем более, что есть еще один пример совершенно конгениального перевода из Д. Самойлова пера выходца из Отечества А. Вейцмана:

Since early morning, Anna sang, with art
Of sewing and embroidery in making.
As songs descended flowing from the yard,
His heart gave in to tenderness of aching.

That instance Pestel thought: "Young man lacks patience.
Too absent-minded, would not even sit.
And yet, he harbors hope, as too unfit
His youth is for hypocrisy's temptations.
He thought: "As Russia undergoes its
Successful bid for liberties and proper
Authority in place, a space to prosper
Shall come to stately nature of his gifts."
….
Можно привести длинный список переводчиков Цветаевой и соответственно,
неудач, но вот в ИЛ 2 за 2018 год упоминались новые переводы Мандельштама и Цветаевой, и положение такое же, если не хуже. Рассмотрим в переводе Moniza Alvi and Veronika Krasnova, стихотворение «Отказываюсь жить ». Видимо переводила первая, а вторая консультировала.. То что 90 процентов энергетики, захлеба, исчезло с рифмами и паузами /тире обсуждать не будем, но ведь нарушена вся образная и стилистическая система! Смотрите:

О слёзы на глазах!
Плач гнева и любви!
О, Чехия в слезах!
Испания в крови!

Для глаголов места у Цветаевой не находится. Слезы на глазах «рифмуются» со слезами Чехии ( т.е . метафора, Чехия, как живое существо) или плачут здесь двое поэт и страна. И – прозаический пересказ с лишними словами, хотя в английской поэзии, несмотря на строгую грамматику, стихи без глаголов встречаются часто, та же Дикинсон, с тем же темпераментом, что и у Цветаевой

My eyes flooded with tears!
I cry out of anger and love!
Oh, weeping Czechoslovakia!
Oh, Spanish bloodshed!

Тут явная попытка говорить грамотно, и вместо образов сообщать факты. Ну чего стоит Испанское кровопролитие…. Это сильно отличается от Страны в крови, истекающей кровью. Да и не поэт плачет (I cry), а просто Плач ( стоит над землей т.с.) , как «крик женщин всех времен…» Или плачет и поэт, и страны.


О, черная гора,
Затмившая весь свет!
Пора — пора — пора
Творцу вернуть билет

Вот интересно это «затмившее» как это перевести – overshadow или outshine? Рядом со словом свет, скорее всего - ослепительней света…
Но уж совсем непонятно в строфе:

A black mountain –
overshadows the world!
It’s time – time – time
to return this journey’s ticket
to our Creator!

зачем к слову билет приставлено слово journey. Ну, хоть Краснова должна же помнить откуда эта строчка взялась? Ибо в прозе соответствующее место перевели так - «It's not God that I don't accept, Alyosha, only I most respectfully return Him the ticket»…
И дальше в том же духе. Вплоть до острых ушей в финале, по которым не в жисть не узнаешь отсылку к Пушкину:

I don’t need sharp
ears or a poet’s prophetic eyes

Проза как у кн. Оболенского, но в развернутая в столбик, и значительно хуже по качеству…
В прошлом году скончался выдающийся американский поэт Р. Уилбур, которого на русский язык, как правило, переводят плохо. А вот он Вийона и Орлеанского перевел значительно лучше, чем их переводили на русский язык, или не хуже, чем Эренбург Вийона, и, наверно, Бродскому не мог не понравится его вариант «Похорон Бобо»:

Bobo is dead, but don't take off your hat.
No gesture we could make will help us bear it.
Why mount a butterfly upon the spit
Of the Admiralty tower? We'd only tear it.

On every side, no matter where you glance,
Are squares of windows. As for "What happened?"- well
Open an empty can by way of answer,
and say “Just that, as near one can tell.
………..

И хотя он иногда использует «ушные» рифмы, а не глазные, вплоть до ассонансных, не принятых в английской традиции, с какой-то стороны это дань уважения Бродскому, который пытался их ей навязать.

К сожалению, сам Бродский ответил несколько приблизительным или неряшливым текстом, как например, в одном и лучших стихотворений Уилбера -

A Baroque Wall-Fountain in the Villa Sciarra

Under the bronze crown
Too big for the head of the stone cherub whose feet
A serpent has begun to eat,
Sweet water brims a cockle and braids down

Past spattered mosses, breaks
On the tipped edge of a second shell, and fills
The massive third below. It spills
In threads then from the scalloped rim, and makes

A scrim or summery tent
For a faun-ménage and their familiar goose.
Happy in all that ragged, loose
Collapse of water, its effortless descent

And flatteries of spray…

И хотя формально стихотворение построено в виде двух потоков, нисходящего и восходящего, и в технике, вполне подвластной Бродскому, он, выполнив формальные требования, написал весьма неразборчивые стихи.

Из-под бронзы венца,
Столь громоздкой для мраморных мелких кудрей
Херувима, чьи пятки прожорливый змей
Поглощает, струя, щебеча и залив до конца

Чашу первую, из
Этой чаши стремится в другую, но, бросив пустой,
Низвергается вниз
Шумной прядью в массивную третью; из той,

Перепрыгнувши чрез
Край зубчатый, дробится на нити, и вот, невесом,
Плещет летний навес
Над семейкою фавнов и их одиноким гусем

итд столь же плохо…

Еще хуже обстоит дело с Мандельштамом, возникает такое впечатление, что переводчики совершенно не понимают ни его, ни стилистического контекста его поэзии.

И вот что пишет человек, кое-что в поэзии понимающий «Auden: “I don’t see why Mandelstam is considered a great poet. The translations that I’ve seen don’t convince me at all.”» - «Я не понимаю, почему Мандельштам считается великим поэтом. Переводы, виденные мной, совсем в том меня не убеждают».
Хотя, если судить по переводу «Тристии» Бродским, переводить его можно и вполне адекватно. Видимо, здесь нужен русский консультант, объясняющий переводчикам, как сделаны эти стихи. Но и это не помогает наверно, как в случае Даниеля Вейсборта, которого консультировала сама Валентина Полухина, биограф и знаток творчества Бродского. И вот, что Вейсборт пишет в этой связи:

« …в эссе посвященном Мандельштаму в книге «Дитя Цивилизации» … Бродский ополчился на переводчиков, превративших рифмованные стихи в свободный стих на потребу требованиям нашего времени, утверждая, что если лишить Мандельштама его невероятной словесной музыки, то произойдет некое усреднение современной словесности. И продолжил гиперболой – “Бесцеремонное обхождение “ с метрикой и ритмикой в лучшем случае кощунство, в худшем – извращение или убийство».
И далее, пишет Вейсборт , «мне не по нраву дурные вольные переложения не меньше, чем Бродскому, но я не могу втискивать себя в жесткую схему рифм и размера, предпочитая дать намек на оригинал, к выгоде уступчивой современной традиции в английском языке. У меня было безумное намерение перевести всего Мандельштама, но я сдался после нескольких попыток».
Автору этих строк довелось однажды читать уже уничтоженные переводы Вейсборта из Мандельштама, автор их поступил честно. Но поэзия на потребу вкусам….

Приложение:

(Доклад, прочитанный на Международном конгрессе переводчиков в 2016 году.
Докладчик Е. Калявина в секции, где была поставлена тема -"Переводчик поэзии --- соперник?”)

«Для начала позвольте сделать объявление: все персонажи данного доклада вымышленные, всякие совпадения с именами переводчиков, особенно ныне здравствующих и даже присутствующих здесь Поэтов-Лауреатов, случайны.
Ну как тут не вынести в эпиграф строфу из стихотворения Нестора Кукольника, прославленного великим Глинкой в романсе «Сомнения»:

Как сон, неотступный и грозный,
Мне снится соперник счастливый.
И тайно и злобно
Кипящая ревность пылает.
И тайно и злобно
Оружия ищет рука.

Для переводчика и автора все не так ужасно, наверное, но если уж развивать метафору Жуковского, крайностей не избежать. Василий Андреевич и помыслить не мог, как греет самолюбие заинтересованных лиц эта, на мой взгляд, неосмотрительно брошенная фраза. На что похоже это соперничество, если оно возможно? На соперничество в любви? А предметом этой любви выступает само стихотворение? Соперничество в ремесле, в искусстве, быть может, или в некой затейливой игре? Но тогда оно гипотетически состоится, если переводчик играет в ту же игру и по тем же правилам, что и автор, а зачастую бывает так, что один играет в шахматы, а другой – в покер, да еще и жульничает при этом. Если уж рассматривать вероятность соперничества, то соперники безусловно должны находиться в одной весовой категории, то есть обладать талантом и мастерством одного уровня, что нечасто встречается. Сам Жуковский, конечно, поэт, достойный всяческого восхищения, и можно было бы рассмотреть его как соперника, скажем, Гёте, разобрав стихотворение по косточкам и сравнив оригинал с переводом, но это уже давно и блестяще сделала Марина Цветаева. Благодаря ее эссе «Два лесных царя», нам совершенно очевидно, что соперничество здесь не в пользу автора, но и переводчик сильно проиграл. Перевод чересчур вольный. Но я хочу упомянуть третьего (хронологически — второго) «Лесного царя» — это потрясающий «Лесной царь» Франца Шуберта, написанный в 1815 году, за три года до появления русского перевода Жуковского. О Шуберте говорят «первый романтик», но в этой балладе Шуберт заглянул в будущее. «Хочу, чтобы звук выражал слово, хочу правды», — сказал Мусоргский гораздо позже, а в песне восемнадцатилетнего Шуберта правда уже восторжествовала безоговорочно. Текст Гёте положен на музыку колоссальной изобразительной мощи, образы стихотворения настолько явственны, эмоции настолько сильны, что, даже не зная немецкого языка, испытываешь трепет.
Интересно, что Шуберт выбрал для воплощения не примитивную куплетную форму, а форму рондо. Рефрен здесь — возгласы отчаяния ребенка, а эпизоды — чарующие призывы Лесного царя. В рондальных формах музыкальный материал рефрена всегда одинаков, а вот эпизоды все разные — у Шуберта еще и сообразно тексту Гёте. Взволнованные ползучие интонации ребенка контрастируют ласковым напевным фразам Лесного царя.
Дитя вскрикивает трижды и всякий раз с повышением тесситуры голоса и тональным повышением (соль-минор, ля-минор, си-минор), драматизм нарастает. У ребенка минор. Фразы Лесного царя звучат в мажоре. Третье проведение эпизода и рефрена Шуберт укладывает в одну музыкальную строфу. Контрасты сближаются, и драматизм достигает наивысшего накала. Последняя реплика ребенка звучит с предельным напряжением. В создании единства сквозной формы особенно велика роль фортепианного аккомпанемента. Это ритмическая форма perpetuum mobile, изображающая лихорадочную скачку через чащобу, движение впервые останавливается лишь перед заключительным речитативом.
Жуковский не знал Шубертовской музыки, к сожалению не знал. Мог бы, но судьба распорядилась иначе. А ведь поэтический перевод сродни интерпретации музыканта-исполнителя. Есть «ноты» — авторский текст, и есть средства, инструментарий языка перевода, к ним прилагается талант исполнителя. И на мой музыкантский взгляд, суть адекватного воплощения не в том, чтобы любой ценой «выразить себя» и пропеть «свою песню», а в том, чтобы через муки и сомнения, и часто через пытку в прокрустовом ложе перевода добиться результата — донести без потерь авторскую мысль, авторское звучание, авторский голос, его метафоры, его образы — подчас невероятно смелые. И кто знает, может быть, русскоязычный «Лесной царь» получился бы иным, если бы Жуковский вовремя услышал балладу Шуберта. Перевод Жуковского, кстати, оказался особенно востребованным и обрел бОльшую известность, когда в 1825 году в России впервые узнали музыку Шуберта и пришли в неописуемый восторг. Но перевод, как очень часто бывает, проигрывает в сравнении с потрясающей музыкой, которая не позволяет сфальшивить, и, находясь в полной гармонии с немецким стихотворением, выявляет все недостатки поэтического текста на русском языке.
Или вот еще яркий пример соперничества переводчика с автором — крупнейшее явление в русской культуре — Борис Пастернак. Гений Пастернака-поэта настолько силен, что Пастернак-переводчик просто не может не соперничать с автором. Благодаря Пастернаку русский читатель узнал о великом грузине Николозе Бараташвили.

Цвет небесный, синий цвет
Полюбил я с малых лет.
С детства он мне означал
Синеву иных начал.
И теперь, когда достиг
Я вершины дней моих,
В жертву остальным цветам
Голубого не отдам.
Какая музыка, не правда ли? Однако если послушать стихотворение на грузинском, то музыка прозвучит иначе:

Циса пэрс, лурджса пэрс,
пирвэлад кхмнилса пэрс
даар амкхвекниерс,
сикхрмитан вэтрподи.

Да ахлац, рос сИсхли
маквс гациэбули,
впицав мэ — ар вэтрпо
ар одэн пэрса схвас.

За недостатком времени не буду углубляться в «смыслы», а коснусь лишь одной немаловажной музыкальной составляющей стихотворения — его ритмического рисунка. Нервный дольник Бараташвили Пастернак выровнял в четырехстопный хорей. Рифма тоже пригладилась — никаких тебе метаний, как в оригинале — то перекрестная, то парная, намеренно «нерегулярная», а 3-4 строки первых двух катренов у Бараташвили вовсе не рифмуются, кстати. В общем, сердце «Циса пэрс» трепещет, у него явная «аритмия». Сердце «Синего цвета» бьется спокойно — никакой «игры на разрыв аорты». Грузинское стихотворение невозможно даже с натяжкой подложить под музыку песни Сергея Никитина, сочиненной на текст Пастернака, и это признак того, что перед нами два разных стихотворения. «Слишком красиво, чтобы быть неверным»? Может и так. Не потому ли грузины великодушно простили Пастернаку, что он сочинил собственное стихотворение на мотив Бараташвили?
А что еще простительно великому триумфатору и интерпретатору?
Переводчики англоязычной прозы знают, что чуть ли не в каждом втором художественном произведении есть две проблемы, вписанные в контекст — цитаты из Библии, которые не всегда совпадают с каноническим переводом, и цитаты стихов англоязычных поэтов, чаще всего — Шекспира. Вот, кстати, не только в музыке, но и в прозе, в отвлеченном контексте порой выясняется, что переводчики стихов написали не совсем то или совсем не то. Мне приходилось делать переводы стихотворений разных поэтов для себя и для коллег, потому что имеющиеся варианты никак нельзя было использовать в контексте. С Шекспиром все куда сложнее — существуют признанные русские переводы, переводы любимые, впитанные русским читателем с молоком матери. Особенно «Гамлет».
С Гамлетом у меня связан курьезный случай, которым я хотела бы поделиться в рассуждении соперничества. Переводила я дамский роман Элизабет Страут — как водится, и там не обошлось без Шекспира. Героиня романа — малообразованная мать очень начитанной и любящей поэзию девочки-подростка. Женщина решила стать достойной своей дочки, изменить жизнь и начать читать книги. И первым делом она, разумеется, взялась за «Гамлета». Чтение дается ей мучительно. И вот эта женщина натыкается на знаменитую фразу, возмутившую ее невинную душу. Цитирую контекст:
«…Ну нет, вот эта строчка, "Frailty, thy name is woman!" никуда не годится. И это он говорил матери! Господи. Да что Гамлет мог знать о том, каково быть матерью-одиночкой, потерявшей любимого человека? Да уж, Гамлету этому дерзости не занимать. Тем бостонским женщинам, которые жгли свои лифчики прямо на ступеньках у входа в здание суда (Исабель видела это по телевизору), уж точно бы не понравились его слова: "Frailty, thy name is woman!"... Женщины совсем не Frail. Бог знает, сколько женщинам пришлось вынести за всю историю. И сама она — вовсе не Frail. Разве Frail woman может вырастить ребенка одна среди промозглых новоанглийских зим, когда в доме протекает крыша, а в машине давным-давно пора заменить масло».
Устами этого младенца глаголет истина. Каков самый известный перевод фразы "Frailty, thy name is woman!"? «О, женщины, вам имя — вероломство». И сколько же гнева, сколько мужских обид нагромоздилось на нее с момента появления перевода — «как сказал Шекспир…», «как сказал Гамлет…».
Но Пастернаковское «вероломство» не подходит к отвлеченному от мужского опыта контексту. Не годятся также:
Бренность(2р), ничтожество, ничтожность(2р), непрочность, суетность, непостоянство(2р), дрянь, изменчивость(2р), неверность.
А что же подходит? — Слабость или даже один из ближайших синонимов – Хрупкость. Но хрупкость вряд ли так сильно оскорбила бы нашу героиню.
«Слабость – имя / Твое, о женщина!» Так перевела Анна Радлова, а до нее — Данилевский. И получается, что Гамлет негодует, осуждает, но все-таки жалеет мать и даже … оправдывает ее? Образ Гамлета обретает бОльшую человечность. А мужской хор переводчиков, получается, исполнил собственную песню. Но Пастернак спел выразительнее и яростнее всех… Так и ходим мы теперь с печатью вероломства на челе . Соперничество состоялось и снова 1:0 в пользу неповторимого пастернаковского голоса. А Гамлет? Гамлет дал петуха. Впрочем, ему не привыкать. Николай Полевой в 1837 году заставил Гамлета произнести: «О, женщины! ничтожество вамъ имя!» И это позволило мерзавцу Паратову из «Бесприданницы» стать на одну доску с Гамлетом, ведь он цитирует эту фразу, примеряя на себя маску обличителя женского коварства. Интересно, узнал ли английский переводчик «Бесприданницы» цитату из Гамлета, переводя драму Островского? И неужели безжалостный негодяй Паратов показался английскому читателю более человечным?
Но Паратов возник в этом докладе не просто так. Этот тип, вернее одно из его воплощений, появившееся на экранах в 1984 году, познакомил широкую отечественную публику с русским переводом замечательного стихотворения Киплинга. Да что там познакомил! Прославил и подарил всенародную любовь. Впрочем, переводчик не ожидал такого успеха. Вот цитата из интервью Григория Кружкова:
Я действительно перевел стихотворение Киплинга, которое называлось в оригинале "Путем цыгана". По-русски получилось "Под цыганской звездой". И совершенно неожиданно, когда я был на премьере фильма "Бесприданница", я увидел сначала в титрах это самое произведение, потом его и услышал на разухабистую цыганскую мелодию. И мне потом говорили, спустя несколько лет, что цыгане даже считают, что это цыганская народная песня. Совершенно странный такой путь. Одна из тех странных историей, которые украшают жизнь своей нелепостью.
Переводчик этого стихотворения очень эффектно выступил соперником автора, и не без оснований. Я преклоняюсь перед мастерством и талантом Григория Михайловича. Он сумел «внедрить» английское стихотворение в русскую почву. Мало того, я сама видела в сети перевод «Мохнатого шмеля» на французский, где так и написано: Киплинг, «Мохнатый шмель». Но скажу об оригинале чуть-чуть. Широко известна мировоззренческая идея Киплинга, которую он выражал неоднократно:
«О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут»,
Но, как правило, дальше этой строчки не читают или не помнят. А ведь там сказано то же самое, что и в «Цыганском Пути», и еще в одном «цыганском» стихотворении Киплинга — «Цыганские повозки», там сказано, что «нео-романтик» Киплинг мечтает о схождении двух цивилизаций, о взаимопроникновении культур Запада и Востока, Что на самом деле «бремя белого человека», бремя империалиста должны делить и народы колоний, окрасив его всеми цветами иных культур, близких к паттеранам земли, а не христианского неба, и возможно, даже по законам джунглей. Вот что пишет Киплинг:
Follow the Romany patteran
West to the sinking sun,
Till the junk-sails lift through the houseless drift.
And the east and west are one.

К сожалению этого нет в русском переводе, поэтому пришлось цитировать по-английски.
Восток и запад — одно. Выходит, здесь еще теплится мечта о воссоединении? И кстати Восток, столь любимый Киплингом, здесь тоже присутствует постоянно, вплоть до Индийского Mahim woods, до азиатских джонок, уплывших из перевода бесследно, до красноголовой китайской цапли, посеревшей в переводе. До пурпурной волны на опаловом берегу. И до чего же знакомо звучит: And the gipsy blood to the gipsy blood? Как похоже на знакомое с детства: «Мы с тобой одной крови». Интересно, что в оригинале герой глядит под ноги, высматривая цыганский паттеран — знаки, которые кочующие цыгане оставляют на земле тем, кто идет следом. В переводе же персонаж смотрит вверх и идет «за цыганской звездой». Эта русская абстрактная «звезда пленительного счастья» озаряет перевод на всем протяжении, тогда как у Киплинга астральный свет ненадолго загорается ближе к концу, как некая веха цыганского пути.
Я счастлива, что могу здесь и сейчас разъяснить причину возникновения упомянутой выше нелепости и развеять недоразумение. Я знаю, в чем дело. Это все музыка. Она ведь как зеркало. Талантливейший Андрей Петров не просто так придумал «разухабистую цыганскую мелодию» — прекрасную, кстати, я ее очень люблю, не случайно он сочинил гитарный аккомпанемент на простых аккордах. Петров — музыкант исключительной честности, что было в тексте стихотворения, то и передал. Звук опять-таки выразил слово. Если бы в русском тексте прозвучали сигналы, стилистически уводящие на киплинговский Восток, если бы там было больше цыганской экзотики, уходящей, как в оригинале у Киплинга, и как в Пушкинских «Цыганах» –- кстати! –- из «мрака нецыганского стана», за цыганским паттераном, то этот текст не подошел бы для репертуара «разгуляевских» цыган в красных рубахах, обслуживающих нецыганскую цивилизацию, и в песне не прозвучала бы цыганщина, которую так беззаветно и бесшабашно любит широкая русская душа.»


КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА





.
Tags: занимательная филология
Subscribe

  • Из Тимотеуша Карповича

    Расписание езды Расписали езду по коням и людям потом по коням и седлам потом по людям и шлемам потом по бабке крупу и по…

  • Р. Уилбер Веранда

    De la vaporisation et de la centralisation du Moi. Tout est l à. - Baudelaire Мы ели со склонами неба за нашими плечами…

  • Э. Хект Тарантул или танец смерти

    Во время чумы ушел в себя я. В доме было время дымовых завес Супротив инфекции. Ухмылялся мосол бытия, Как, не жалея словес, Добрый…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments