alsit25 (alsit25) wrote,
alsit25
alsit25

Category:

У.Оден Сочинительство

Цель автора - сказать однажды и решительно, - Он сказал.

Г. Торо

Литературное искусство, устное или письменное - это способность подогнать язык так, чтобы облечь в плоть то, о чем он свидетельствует.

А. Н. Уайтхэд


Все те, чей успех в жизни не зависит от работы, удовлетворяющей определенные и неизменяемые социальные нужды, как у фермера или хирурга, все те, не опирающиеся на какое-то ремесло, которому можно обучиться и совершенствоваться практикуясь, но зависящие от «вдохновения», счастливой случайности идей, живут изощренным умом, фразой, несущей слегка уничижительное значение.

В каждом «настоящем» гении, буде он художник или ученый, есть что-то несколько сомнительное, он может оказаться азартным игроком или посредственностью.

Литературные сборища, вечеринки с коктейлями и все остальное в этом роде, есть социальный ночной кошмар, потому что литераторам не о чем говорить. Юристы и доктора могут развлекать друг друга историями об интересных случаях в своей практике, о том, что имеет отношение к их профессиональным интересам и не связано с их личной жизнью. У литераторов нет внеличностных профессиональных интересов. Литературным эквивалентом их «говорильни» было бы чтение их собственных трудов друг другу, не очень популярная процедура, которую способны выдержать только юные писатели.

Нет такого поэта или романиста, который не желал бы быть единственным, но большинство из них еще желают вообще быть единственно живыми, а некоторое внушительное число их безрассудно верят в то, что их желание обоснованно.

Теоретически, автор удачной книги должен оставаться анонимным, ибо благодаря его трудам, а не ему самому платится дань восхищения. На практике это вроде бы невозможно. Однако, чествования и внимание общества, которыми авторы иногда удостаиваются, не слишком опасны для их жизни, как могло бы казаться. Так же, как порядочный человек забывает доброе деяние свое, как только оно завершено, настоящий писатель забывает свою работу, как только она завершена, и он начинает обдумывать следующую. А если еще помнит законченную работу, то, вероятно, больше ее неудачи, чем добродетели. Слава часто лишает писателя силы, но редко заставляет гордиться написанным.

Писатель может быть виноват во всех видах тщеславия, кроме одного - тщеславия социального работника: « Мы пришли в этот мир помогать другим, а для чего пришли другие, я не знаю». Когда успешный автор обдумывает причины своего успеха, он обычно недооценивает данный ему талант и переоценивает свои способности его использовать.

Каждый писатель предпочел бы быть богатым, а не бедным, но настоящего литератора никогда не заботит популярность сама по себе. И одобрение других нужно ему только для того, чтобы увериться, что его взгляд на жизнь истинен, а не результат самообмана, но доверять он должен только тем, чье суждение он уважает.

Литератору всего лишь необходимо обеспечить универсальную популярность, но это в случае если воображение и ум были бы равно распределены средь людей. Когда какой-то явный болван говорит мне, что ему нравится мое стихотворение, я чувствую, как будто залез ему в карман.

Писатели, а поэты особенно, взаимодействуют с читателями необычным образом, потому что их средства выражения, язык не похожи на краски живописца или ноты композитора и предназначены для использования потребителей словесности, но это общая собственность лингвистической группы, к которой они принадлежат. Огромное число людей готовы признать, что не понимают живопись или музыку, но немногие, кто действительно учились в школах и научились читать рекламные объявления, признаются, что они не понимают английский язык. Как сказал Карл Краус: « Публика не понимает немецкий язык, и я не могу им это сказать языком газет».

Насколько же счастливей математик! Его оценивают только коллеги и их стандарты настолько велики, что ни коллега, ни соперник никогда не создадут себе репутацию, которой не заслуживают. Кассиры не пишут писем в прессу, жалуясь на несовместимость современной математики и сравнивая ее не в пользу первой с математикой в добрые старые дни, когда математики довольствовались бумажными неравнобедренными пространствами и заполняли бассейны, не закрывая стоков.

Сказать, что литературный труд вдохновляет на обретение смыслов, по суждению авторов или их читателей, это лучшее, на что они могут надеяться в определённых пределах, и ничего больше.

Все произведения искусства делаются на заказ, в том смысле, что никакой художник не может сотворить что-нибудь только простым волевым усилием, но должен ждать, пока отличная идея не «придет» ему в голову. Среди произведений неудавшихся, потому что начальная концепция была неверна или несоразмерна, количество работ на заказ от самого себя может быть больше, чем число сочинений, заказанных меценатами.

Уровень воодушевления, которое испытывает автор в процессе сочинения, в той же степени показывает ценность конечного результата, как и воодушевление молящегося - показатель уровня его набожности на самом деле весьма ничтожный показатель.


Оракул претендовал на пророчества и давал недурные советы на будущее, но никогда не утверждал, что это стихи. Если бы стихи можно было бы сочинять в трансе без участия сознания поэта, то писание стихов стало бы настолько скучным процессом или даже неприятным, что только значительная сумма вознаграждения или социальный престиж заставили бы человека стать поэтом. Судя по свидетельству рукописи теперь ясно, что примечание Кольриджа об истории написании «Кубла Хана» было полным враньем.*

Это правда, что когда поэт сочиняет стихотворение, кажется, что в этом участвуют двое - его сознание и Муза, за которой он обязан приударять, или Ангел, с которым он должен бороться, но как при обычном ухаживании или борьбе в цирке его роль столь же важна, как и Музы. Муза, как Беатриче в «Много шума» - это одухотворенная девушка, которой без пользы и жалкий поклонник и вульгарная скотина. Ее привлекают рыцарство и хорошие манеры, но она презирает тех, кто не спасует перед ней и получает жестокое удовольствие говорить им нонсенсы и лжет, а все эти бедняжки послушно записывают за ней откровения, преподнесенные в качестве «вдохновенной» истины.

Когда я сочинял хор в до миноре, я вдруг окунул перо в бутылочку с лекарством вместо чернильницы. Я поставил кляксу, и когда она подсохла, присыпанная песком ( промокашки еще не изобрели) клякса приняла естественную форму, что навело меня на мысль поменять до минор на до мажор, создав иной эффект, и этой кляксе и прочими эффектами - если они там есть - я обязан
( Джованни Россини – Луису Энжелу)

Подобного рода суждения, выбирающие меж Случаем и Предопределением, наверняка заслуживают называться вдохновением.

Чтобы свести количество ошибок к минимуму, внутренней Цензор, которому поэт отсылает еще не законченную работу, должен стать Цензоратом***. В него должны входить, к примеру, чувствительное, единственное в семье дитя, домашняя хозяйка, логик, монах, нечестивый шут и даже, возможно, ненавидимый всеми, отвечающий тем же, грубый, грязноротый сержант, полагающий, что поэзия - это полная чепуха.

На протяжении многих столетий писательской кухне были предоставлены несколько приборов, облегчающих труд писателя – алкоголь, кофе, табак, амфетамин и т. д. – но эти неотесанные, вечно ломающиеся орудия могут ранить и повара. Писательство в двадцатом столетии AD практически не сильно отличается от писаний двадцатого столетия BC, все делается от руки.

Большинство людей наслаждаются своим почерком точно так же, как они наслаждаются запахом собственных газов. Должен признать, что мысль эта помогает мне в критике собственного творчества. Машинописный текст настолько обезличен и отвратителен, что если я печатаю стихотворение, то сразу вижу дефекты, которые не заметил, когда перечитывал, глядя в рукопись. Когда дело касается стихотворения, написанного кем- то другим, лучший способ проникнуться им - это переписать его от руки. Физическое утомление в этом процессе убеждает, что откроются мельчайшие дефекты, рука постоянно ищет предлога для того, чтобы застыть.

Большинство художников искренни и большинство произведений искусства дурны, хотя некоторые искренние ( искренно искренни) работы могут быть неплохи. ( И. Стравинский).

Искренность как сон. Обычно следует предполагать, что человек искренен, и не поддаваться на желание заподозрить обратное. Большинство писателей, однако, страдают время от времени от приступов неискренности, как все мы от приступов бессонницы. В обоих случаях целительное лекарство достаточно просто: в последнем случае поменять диету, в первом – поменять окружение.

Учителя литературы хмурятся, когда встречают неестественность стиля, полагая это глупым и нездоровым. Но вместо того, чтобы хмуриться, им бы стоило посмеяться, прощая автору. Шекспир насмехался над эвфуизмами в «Бесплодных усилиях любви» и в «Гамлете», но он обязан им весьма, и знал это. Ничего в этом контексте не может быть более тщетным, чем попытки Спенсера, Харви и других быть добрыми малышами- гуманистами и писать английские стихи классическими размерами, к тому же ради их прихоти много из самых красивых песен и хоров в «Самсоне Агонизирующем» Томаса Кэмпиона никогда не были бы написаны. В литературе, как и в жизни, вычурность, страстно унаследованная и послушно законсервированная, есть одна из главных форм самодисциплины, благодаря которой человечество вырастило себя собственными усилиями.

Вычурный стиль, как у Гонгоры или Генри Джеймса, к примеру, подобен эксцентрической одежде – мало кто может это выдержать, но люди заворожены редкими исключениями в случаях, когда это удается. Когда обозреватель описывает книгу, как «искреннюю», читатель немедленно понимает, что она – а) неискренняя (неискренно неискренна) и б) плохо написана. Искренность в известном смысле этого слова, означает аутентичность, и есть или должна быть, тем не менее, главной заботой автора. Нет такого писателя, который мог бы с уверенностью судить, хороша или плоха его работа, но всякий писатель знает, не мгновенно, возможно, но определенно довольно быстро, где в том,что он написал есть аутентичность – в написанном от руки – или это подделка.

Самый болезненный из всех опытов для поэта - это обнаружить, что стихи, которые он сам оценивает как подделку, понравились публике и попали в антологии. Ибо все, что он знает или чем озабочен - это то, что стихи могут оказаться довольно хорошими, но дело не в этом – может это стихотворение и не следовало писать.

Работа молодого писателя – «Вертер» классический пример – иногда терапевтическое действие. Автор находит, что обуян различными чувствами и мыслями, в которых его инстинкт говорит ему, что он должен от них избавиться прежде, чем обнаружит собственные аутентичные интересы и симпатии, и единственный способ от них избавиться навсегда - это сдаться им. Когда дело сделано, писатель получил необходимые антитела и иммунитет до конца жизни. Как правило, эта болезнь есть некое духовное недомогание его поколения. Если так оно и есть, он может, как Гете, найти себя в стеснительной ситуации. То, что он написал для того, чтобы заклясть некие чувства, с энтузиазмом приветствуется современниками потому, что он выразил то, что они чувствуют, и они, в отличие от него, счастливы, что чувствуют именно так, на какое-то время они относятся к нему, как к их представителю. Проходит время. Выведя яд из организма, писатель обращается к своим настоящим ценителям, которые никогда не входили в число почитателей его раннего творчества и теперь преследуют его с криком - «Предатель»!

Интеллект заставляет человека выбрать Совершенство жизни или труды.
( У. Йейтс)

Но это не верно, совершенство невозможно в обоих случаях. Можно сказать, что у писателя, как и у всех людей, есть слабости и ограничения, и он должен о том знать, и стараться, насколько может, не делать их заметными в написанном им. Ибо у каждого писателя есть темы, которых, в зависимости от его пороков и его таланта, он никогда не должен касаться.

Для поэта же главная трудность в том, чтобы не лгать, ибо в поэзии факты и верования вне истины или лжи и становятся привлекающими внимание вероятностями. Читатель не обязан разделять верования, выраженные в стихотворении, только для того, чтобы получать удовольствие. Понимая это поэт постоянно искушаем желанием эксплуатировать идею или веру не потому что он верит, что они истинны, но потому что видит, как открываются привлекающие внимание поэтические возможности. Может быть совсем не необходимо, чтобы поэт верил тому, но определенно необходимо, чтобы его эмоции принимали участие в написании стихотворения, однако это случится только тогда, когда он относится к поэзии более серьезно, чем как просто к поэтическому удобству.

Честности писателя больше угрожают его призывы к собственному социальному сознанию, его политические или религиозные убеждения, и в большей степени, чем к его корыстолюбию. В моральном отношении не так удивительно быть освистанным странствующим торговцем, как епископом

Некоторые авторы путают аутентичность, к которой они всегда должны стремиться, с оригинальностью, которой они никогда не должны озабочиваться. Есть, конечно, определённый вид личности, над которой довлеет желание любви только к ней самой, и которая должна постоянно испытывать окружающих утомительным поведением: то, что такая личность говорит или делает, должно быть предметом восхищения, не потому что таковое действительно достойно восхищения, но потому что это ее, личности, замечание или поступок. Не объясняет ли это в достаточной степени искусство авангарда?

Рабство - состояние столь нетерпимое, что раб вряд ли может избежать самообмана, впадая в убеждение, что он избран на послушание хозяину, когда, на самом деле, он обязан подчиняться. Большинство рабов привычно страдают от этого заблуждения, как и многие писатели, порабощенные всецело « персональным» стилем.

«Нет, вы только подумайте! - говорила она. - Какой сегодня день
странный! А вчера всё шло, как обычно! Может это я изменилась за ночь?
Дайте-ка вспомнить: сегодня утром, когда я встала, я это была или не я?
Кажется, уже не совсем я! Но если это так, то кто же я в таком случае? Это
так сложно...
И она принялась перебирать в уме подружек, которые были с ней одного
возраста. Может, она превратилась в одну из них?

- Во всяком случае, я не Ада! - сказала она решительно. - У нее волосы вьются, а у меня нет! И уж, конечно, я не Мейбл.
Я столько всего знаю, а она совсем ничего! И вообще она это она, а я это я! Как все непонятно! А ну-ка проверю, помню я то, что знала, или нет. Значит так: четырежды пять - двенадцать, четырежды шесть - тринадцать, четырежды семь... Если я Мейбл, я останусь тут!»
( Алиса в Стране Чудес)**

У следующего колышка Королева опять повернулась.
- Если не знаешь, что сказать, говори по-французски! - заметила она. - Когда идешь, носки ставь врозь! И помни, кто ты такая!
( Алиса в Зазеркалье)**

Большинство писателей, исключая лучших мастеров, которые вне классификаций, или Алисы или Мейбл. Например:
Алиса ..... ......Мейбл
Монтень ........................ Паскаль
Марвел .......................... Донн
Бёрнс ............................. Шелли
Джей Остин ..................... Диккенс
Тургенев ..................... Достоевский
Валери .......................... Жид
Вирджиния Вулф ..................... Джойс
Э. М. Форстер .................. Лоуренс
Роберт Грэйвс .......................... Йейтс


«Ортодоксия - сказала реальная епископальная Алиса - это сдержанность».****

Если не рассматривать, как ярлыки, термины – классический и романтический, то они вводят нас в заблуждение, когда употребляются в отношении двух поэтических групп, Аристократической и Демократической, и которые существовали всегда, и каждый сочинитель принадлежит к одной из них, хотя он может поменять партийную принадлежность или, в особом случае, может отказать в повиновении Хлысту Партии.

В контексте дозволенной поэту темы принцип Аристократии таков: Поэт не может затрагивать тему, если стихи не в состоянии ее переварить. Это защищает поэзию от дидактики и журналистики.

В контексте дозволенной поэту темы принцип Демократии таков: Поэт не может исключать тему, если стихи способны их переварить. Это защищает поэзию от ограниченных или застойных концепций, от «поэтичности».

В контексте дозволенной поэту трактовки принцип Аристократии таков: Никаких посторонних аспектов по данному предмету не должно появиться в стихотворении, которое его трактует. Это защищает поэзию от варварской невыразимости.

В контексте дозволенной поэту трактовки принцип Демократии таков: Всякий аспект, связанный с данным предметом, не должен оставаться не выраженным в стихотворении, которое его трактует. Это защищает поэзию от декадентской тривиальности.

Каждая работа писателя должна быть первым шагом, но это будет ошибочный шаг, если не окажется, независимо от того, понимает ли он это, сделав этот шаг, что это и следующий шаг. Когда автор умирает, читатель должен быть способным рассмотреть различные его работы в целом, и оценить его творчество, как последовательное oeuvre, собрание сочинений. Не нужно много таланта, чтобы ясно видеть, что лежит у тебя под носом, добрая часть уже показывает, в каком направлении разворачивать носом. Величайший писатель не может пронзить взором кирпичную стену, но, в отличие от всех нас, он ее не строит. Только небольшой талант может быть совершенным джентльменом, талант значительный всегда больше, чем просто кусок дерьма. Следовательно, второстепенные писатели хороши в качестве учителей хороших манер. Время от времени изысканное посредственное произведение может заставить мастера стыдится себя до самого конца.

Поэт – отец своего стихотворения, его мать - это язык. Поэт может перечислить всех своих детищ, как обозначают беговых лошадей – от Л до П. Поэт должен волочиться не только за своей Музой, но и за Дамой Филологией, и, для начала, последняя более важна.

Как правило, предвестие, что новичок обладает природным оригинальным талантом, приходит, когда видно, что ему интересней играть словами больше, чем сообщить нечто оригинальное, это похоже на отношение к слову у старой леди, процитированное Э. М. Форстером: « Откуда мне знать, что я думаю, пока я не пойму, что я сказала»?

И только потом, когда литератор поухаживал за Дамой Филологией и она ему отдалась, только тогда он может полностью посвятить себя своей Музе. Ритмика, размеры, форма строфы и т.д. подобны слугам. Если хозяин честен достаточно, чтобы завоевать их любовь, и тверд достаточно, чтобы внушить им уважение, то в результате он получит счастливое хозяйство с поддержанием порядка. Если он слишком деспотичен, они уволятся, и если он не употребит власть, слуги станут небрежными, наглыми, начнут пить и врать.

Поэт, пишущий «свободным» стихом, подобен Робинзону Крузе на необитаемом острове: ему приходиться готовить, стирать и проклинать себя. В некоторых редких исключениях такая мужская независимость производит нечто оригинальное и удивительное, но чаще результат убог – грязные простыни на неприбранной постели и пустые бутылки на неподметенном полу.

Есть поэты, Киплинг например, чьи отношения с языком напоминают сержанта - инструктора по строевой подготовке: слова учатся чистить зубы, стоять по стойке смирно и выполнять сложные маневры, но ценой того, что самим им думать не разрешено. Есть и другие, Суинберн, например, кто напоминает больше Свенгали: экстраординарное представление под гипнозом, не новобранцами, но скорее - слабоумными школьниками.Из - за проклятия Вавилонской Башни поэзия - самый провинциальный вид искусства, но сегодня, когда цивилизация становится однообразной, как и весь мир, человек склоняется к тому, что сложившаяся ситуация скорее благословение, чем проклятие: в поэзии по крайней мере «Интернационала», как стиля, быть не может.

Мой язык - всехняя шлюха, из которой я должен сделать девственницу.
( Карл Краус)

И величие, и позор поэзии в том, что ее материал - не личная собственность, поэт не может изобретать свои слова, и слова - продукт не природы, но человеческого общества, в котором их используют по тысячам разных поводов. В современных обществах, где язык постоянно обесценивается и сводится к безъязыкости, поэт находится под постоянной угрозой деформации слуха, опасность, которая не грозит живописцу или композитору, чьи средства выражения - их личная собственность. С другой стороны поэт больше защищен от еще одной современной опасности, а именно, от солипсизма субъективности, однако, эзотерика может присутствовать в стихотворении, поскольку все слова в нем обладают значениями и то, что их можно посмотреть в словаре удостоверяет существование других людей. Даже язык «Поминок по Финнегану» Джойс не создал ex nihilo. Идеально личный словесный мир невозможен.

Разница между стихотворением и прозой самоочевидна, но пустая трата времени - поиски отличия поэзии от прозы. Определение поэзии Фростом, как непереводимых частей речи, на первый взгляд кажется правдоподобным, но при более тщательном раздумье оказывается, что оно не работает. Для начала, даже в самой утонченной поэзии есть элементы, которые вполне переводимы. Звучание слов, их ритмические отношения, и все смыслы, и ассоциации к смыслам, которые тоже связаны со звучанием, как в случае рифм или каламбуров, конечно, не переводимы, но сама поэзия вполне, как и музыка - чистый звук. Любые элементы стихотворения, которые не основаны на дословном опыте, переводимы до известной степени на другой язык – образы, сравнения и метафоры, которые появились из чувственного опыта. Более того, потому что одна из общих характеристик всех людей, к какой бы они культуре не принадлежали - это уникальность ; каждый человек принадлежит к классу, в котором он один - уникальный взгляд на мир каждого, настоящего поэта может пережить и его перевод. Если положить рядом стихотворение Гёте и Гёрдерлина и сделать литературно обработанные подстрочники, то всякий поймет, что стихи написаны двумя различными людьми. Далее, если речь не может стать музыкой, то она не может стать и алгеброй. Даже самая «прозаическая» речь в справочной и технической прозе, всегда есть элемент персонального, ибо язык есть творение персональное. Ne pas se pencher au dehors ( не прогибайся) и Nichthinauslehnen (не высовывайся) вызывают различные чувства. Чисто поэтическому языку, возможно, выучиться невозможно, чисто прозаическому языку и учиться не стоит.

Валери основывает свое определение поэзии и прозы на различии между даровым и полезным, игрой и работой, и в качестве аналогии использует разницу между танцем и хождением. Но и от этого нет никакой пользы. Житель пригорода может идти к станции каждое утро, но при этом наслаждаться самим процессом ходьбы, то, что он вынужден идти, не исключает возможности некоей игры. И наоборот. Танец не перестает быть игрой, даже если преследует утилитарные цели, как например, рекламируя обильный урожай.

Если французские поэты более чем английские склонялись к еретической мысли, что поэзия обязана быть подобна музыке насколько это возможно, то тут возникает следующе соображение – в традиционном французском стихе звуковые эффекты всегда играли большую и более важную роль, чем в английском. Англоговорящие всегда ощущали, что разница между поэтической речью и обычной разговорной на каждый день должна быть небольшой, и каждый раз, когда английские поэты замечали, что зазор между поэтической и разговорной речью увеличивается, то происходила стилистическая революция и разрыв сужался. В английском стихе, даже в Шекспировских величайших риторических пассажах, слух всегда отмечает обыденную речь. Хороший актер должен – увы, в наши дни он того почти не делает, заставить аудиторию слышать строки Шекспира, как стихи, а не прозу, но если он попытается заставить зазвучать стихи, как если бы он читал их на другом языке, то будет выглядеть дураком.

Но французская поэзия в том виде, как она написана и в том, как читается вслух, подчеркивает и возвеличивает разницу с обычной речью, во французской драме, стихах и прозе языки различны. Валери цитирует современное описание силы декламации Рашели, когда она читала вслух, то могла и использовала диапазон в две октавы от нижней фа через до к верхней фа. Актрису, которая попыталась бы прочесть Шекспира, как Рашель – Расина, просто бы осмеяли. Можно читать Шекспира про себя, даже не пытаясь проговаривать его строки, и быть крайне растроганным, действительно, можно легко счесть актерское исполнение удручающим, потому что почти все, кто понимает английское стихосложение, говорят по- английски лучше, чем средний актер или актриса. Но читать Расина про себя, я полагаю, даже если читатель француз, это все равно, что читать партитуру оперы, когда сам не умеешь играть на инструментах или петь. Даже не слыша великое исполнение Федры, получишь впечатление от него не более, чем от Тристана и Изольды, если никогда не слышал Изольду в исполнении Лейдер или Флагстад. ( Монсиньор Сент Джон Пирс говорил мне, что когда дело доходит до обыденной речи, то французский звучит более монотонно, а английский располагает более широкими вокальными флексиями) .

Должен признаться, что французская классическая трагедия поражает меня больше, когда это опера, а не текст. Когда я читаю Ипполита, я понимаю, несмотря на разницу, родство мира Эвридипа и мира Шекспира, но мир Расина, как и мир оперы, кажутся мне иной планетой. Афродита Эврипида так же озабочена рыбой и дичью, как и людьми. Венеру Расина животные не интересуют, ей безразличны и низшие сословия. Невозможно вообразить, что персонажи Расина чихают или ходят в туалет, ибо в его мире нет ни погоды, ни природы вообще. В результате страсти, которые истребляют его героев, они могут существовать, как и происходит, только на сцене, в возвышенных речах и неуемных жестах актеров и актрис, наделяющих персонажи плотью и кровью. То же самое случается и в опере, но никакой голос чтеца, пусть и великолепный, не может лелеять надежду выиграть соревнование, пытаясь выразить себя через звук, у великого поющего голоса, да еще поддержанного оркестром.

Когда люди начинают говорить о погоде, я всегда определенно чувствую, что они подразумевают нечто иное. ( Оскар Уайльд)

Единственный вид речи, который приближается к символическому идеалу поэзии - это вежливые разговоры за чаем, в которых значения высказанных банальностей почти всецело зависят от интонаций. Стихотворение обязано своей сверхъестественной силой мнемонике, стихи выше прозы, как средство для дидактических наставлений. Те, кто отвергают дидактику, должны проклясть a fortiori дидактическую прозу. В стихах, как утверждает реклама Алка-Зельцер, моральное наставление теряет половину своего бесстыдства.

Стихи определенно равноценны прозе, как средство для прозрачных описаний идей, в умелых руках стихотворение может идти параллельно с логикой и постепенно укреплять ее. В самом деле, несмотря на то, что большинство людей унаследовали романтическую концепцию поэтических верований, опасность логического доказательства в стихотворении – и «Опыт о Человеке» Попа тому пример – заключается в том, что стихи могут сделать идеи слишком явными и значительными, более картезианскими, чем они есть на самом деле.

С другой стороны, поэзия не приспособлена к полемике, к доказательствам истин или верований, которые не приняты везде, потому что ее формальная природа и есть выражение некоего скептицизма в рассуждении выводов стихотворения.

Тридцать дней в сентябре
В апреле, июне и ноябре


высказывание неоспоримое, потому что никто его не оспаривает. Но если, тем не менее, найдется тот, кто страстно оспорит это утверждение, то стихи эти будут бессильны его убедить, потому что они ничем не отличаются от аналогичных:


Тридцать дней в сентябре
В августе, мае и декабре.


Поэзия – не магия. Можно сказать, что до определённой степени поэзия, как и другие виды искусства, имеет скрытое предназначение, а именно - высказывать истину, освобождая ее от магии и отравления ядом. Выражение « Скрытые законодатели мира» описывает тайную полицию, а не поэтов. Катарсис эффективно работает не в произведениях искусства, а в религиозных обрядах. Он так же эффективен, обычно совершенно неуместно, в боях быков, на футболе, в плохих фильмах, в военных оркестрах и чудовищных шествиях, в которых тысячи девиц изображают, перестраиваясь, национальный флаг.

Состояние человечества есть, и всегда было, столь жалко и извращено, что если кто скажет поэту: « Бога ради, перестань петь и сделай что-нибудь полезное, как например, вскипяти чайник или принеси бинты», то что может возразить поэт? Но никто не говорит ему это. Самозванка медсестра, у которой руки растут из одного места, говорит: «Спой песню больному, чтобы он поверил, что только я и больше никто не вылечит его. А если не хочешь или не можешь, я отберу у тебя паспорт и отошлю на рудники». А бедный больной кричит: « Пожалуйста, спой мне песню, которая навеет мне легкие сны вместо кошмаров. Если у тебя получится, я подарю тебе пентхаус в Нью- Йорке или ранчо в Аризоне».



Примечания:

* Первую публикацию Кольридж сопроводил предисловием, где рассказал, что поэма пришла к нему во сне, после приёма опиума и чтения тома Сэмюэла Пёрчасаcа с записками Марко Поло о жизни при дворе монгольского хана Кубилая (Кубла-хана) в Ханбалыке. После пробуждения он стал записывать строки, рождённые во сне, пока не был прерван сообщением слуги о том, что к нему пришёл человек из Порлока. Когда он вышел встретить гостя, на пороге никого не оказалось. Вернувшись в кабинет, Кольридж понял, что забыл строчки поэмы, оставшиеся не записанными:….. Биографы оспаривают правдивость этой истории. Возможно, рассказ о человеке из Порлока — лишь благовидный предлог для объяснения незавершённости поэмы.

** Перевод Н. Демуровой

*** В Китае высший контрольный и надзорный орган империи с XV в., в компетенцию которого входило осуществление контроля и надзора за деятельностью всех государственных чиновников, борьба с их злоупотреблениями.

**** Авто цитата That love, or truth, in any serious sense/ Like orthodoxy
, is a reticence
Tags: Оден
Subscribe

  • Р. М. Рильке Сонет к Орфею 2.24

    О эта страсть из ослабевшей глины, нова всегда! Но и в начале, с нею тогда не совладал ни один. Все ж у счастливых заливов возводили мы города и…

  • Р. М. Рильке Сонет к Орфею 2. 23

    Позови меня в час еще предстоящий, не наш, и не пускают упорно куда: это как взгляд на лице пса, молящий, но пес, тот, колеблясь, уходит всегда,…

  • Р. М. Рильке Сонет к Орфею 2. 22

    О, несмотря на судьбу: великолепие изобилия бдением нашего бытия в парках бьет чрез край стократ - или как у людей из камня рядом с завершением под…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments