alsit25 (alsit25) wrote,
alsit25
alsit25

Category:

Литературный Бедлам или Рецензия на рецензию на книгу А.Пекуровской о И. Бродском (продолжение)

Это верно конечно, но одна деталь мешает ученой мысли – в отличие от Пекуровской Бродский не сидит на одном гектаре с пост- модерном, ибо он модернист чистой воды. Патину же снимают не только реставраторы, а и воры. А вся филологическая школа, которой знамениты питерцы, построена на интертексте. Не скрываемом.


«Подражание Одену, видимо, должно было как-то компенсировать комплексы Бродского. Среди них, из комплексов, — известный «донжуанский список», созданный по типу списка пушкинского («Донжуанский список я тоже составил: примерно восемьдесят дам», — на что Пекуровская со знанием дела отвечает: «Все, абсолютно все — вранье! Я даже представить себе не могла успеха, о котором он говорил»6.)
Несамостоятельность, согласно Пекуровской, была присуща Бродскому в ряде его известных позиций. К примеру, категорическое неприятие Фрейда — потому, что Фрейда не любила Ахматова, «...и то, как Ахматова объясняла свою нелюбовь, отложилось в его памяти как научный факт». А «...к мыслям о “Памяти У.Б.Йейтса” Одена Бродский пришел в изгнании. Под влиянием этих мыслей и, конечно же, смерти Элиота в 1965 году он пишет стихи “На смерть Элиота” (1965), подражая Одену, который, как известно, подражал Йейтсу...»


Видимо, обсуждаемая книга должна компенсировать комплексы обиженной старушки, вспоминающей минувшие дни питерских тусовок. По крайней мере, выяснилось, что все великие поэты подражали друг другу, и только Пекуровская оригинальна даже в банальностях.

«Читая книгу Аси Пекуровской, поначалу чувствуешь определенную неловкость от фраз, вроде «переводчик чужих мыслей», «нес околесицу» и прочее, но постепенно к этому привыкаешь. Особенно в тех главах, которые посвящены Бродскому после Отъезда.

А зря привыкаешь, но можно привыкнуть и к околесице, особенно если и сам ее пишешь, читая подобную литературу.

Кацов пишет - «Не берусь судить, насколько в жизни он был не тем, кем казался со стороны. Во многом именно этому, при такой расстановке акцентов, и посвящена книга Пекуровской. В книге по-научному въедливо препарируется ряд текстов Бродского — с параллельно указанными заимствованиями, от Ходасевича, Мандельштама, Цветаевой до Джона Донна и современных, первого ряда, американских поэтов ХХ века. »

А зачем вообще судить о жизни поэта или чем он казался? На трибуне или горшке. Даже если он низок, то не так как вы, сказал другой гений, Но Кацов это не услышал. Хотя читает стихи Бродского, однако без клубнички уже трудно в западной и русской культуре... и с каких пор грязная болтовня считается наукой?

И тут же он приводит цитату из Полухиной , после чего вообще не понятно, каким местом он думает.

«Однако эта «предсказуемость» — никак не открытие из ряда вон. Опять-таки, представление об интертексте, да и сказано об этом уже немало той же В.Полухиной: «...Все, что было заимствовано из английской поэзии, это был образ романтического героя, Байрон... когда я у него спрашивала о влияниях, он говорил: “Навалом — и ни одного”. Когда я указывала на какие-то конкретные случаи, он говорил: “Валентина, посмотрите на Александра Сергеича — он крал справа и слева и все делал своим”. Он знал себя хорошо. Он отказывался говорить о своих стихах, но прекрасно понимал, что делает, потому что ум у него был аналитический. И когда что-то у кого-то брал, он знал, для чего он это брал. Кроме того, не забывайте: он преподавал поэзию столько лет — это невозможно делать, не перенося на себя. И если вы составите список тех, кого он преподавал, это все поэты, родственные ему, поэты, у которых он чему-то научился и которым он благодарен. Будь то Рильке, Цветаева, Оден, Фрост, Харди. Это в каком-то смысле его поэтические родители».

Но дальше еще интересней …


«Иными словами, ради того, чтобы скрыть от потомков некие литературные «заимствования», Бродский вряд ли запрещал бы открывать архив в ближайшие 50 лет. Как говорится, «секрет Полишинеля», и, видимо, проблема здесь в другом. Во время написания этой рецензии я побеседовал с поэтессой Мариной Темкиной, много лет лично знавшей Бродского и бывшей его неофициальным литсекретарем. По поводу «непредсказуемости» Бродского, ее мнение совпадает с позицией Аси Пекуровской: «...“непредсказуемый” — это частично его поза, претензия на исключительность, мифотворчество; частично его подростковая противительность, оппозиция, нонконформизм ко всему “принятому”. Я уже некоторое время обсуждаю эту проблему на конференциях. Он совершенно предсказуемый, если рассматривать содержание его наследия в перспективе этнической и гендерной идентификации, т.е. истории русского еврея и его семьи, и специфики творчества “белого” (очень хотел ассимилироваться в англо-саксонца) мужчины-европейца между войнами. Его поведение, творческое и человеческое, сформировано многочисленными стилистическими и поведенческими образцами “отцов”. Бродский был ребенком войны, второй год жизни провел в блокаде, эта травма определяет его психику, выбор занятий и поведение. О Бродском вообще трудно говорить, потому что он “наше все”. Он диссидент и патриот, жертва режима и герой оппозиции, он и про Христа, и еврей, и не просто, а мрамор эллинистический; он рыжий с логоневрозом и больным сердцем, тип вечного еврея-странника и неутомимый путешественник, международная знаменитость и уличный мальчик (спичку о подошву зажигает, “смолит”, как паровоз) и обедает “черт знает с кем во фраке”. Вообще, надо сказать, что советское “общество светлого будущего” было сугубо патриархальным, все держалось на иерархии силы, власти “отцов”, и мифологизация творческих процессов — его неотъемлемая часть в романтизме, как и в модернизме. И Бродский как бы остался таким вечным “сыном” всего этого....»


Видимо факт того, что Темкина была секретарем у Бродского уже научен, что и позволяет ей сказать глупость.

«Он диссидент и патриот, жертва режима и герой оппозиции,»

Хотя сам Бродский отвечал таким секретарям, доходя до крика, что он не диссидент, и не жертва режима. И уж точно к оппозиции никакого отношения не имеет. Учтем также, что Найман был секретарем у Ахматовой, что никак не оправдывает его мемуаров о великом поэте.

«Судя по книге «”Непредсказуемый” Бродский», этого и опасался великий поэт — того, что его сочтут «советским», потомком «отцов» в самых разных смыслах, несмотря на многолетние усилия быть и казаться/выглядеть по самым высоким западным образцам. Об этой «советскости» пишет в недавно опубликованных мемуарах «Без купюр» Карл Проффер, основатель издательства «Ардис» и многолетний друг Бродского в Америке. Прочитав заметки Проффера, Бродский приложил немало усилий, чтобы они не были опубликованы, пригрозил начать в противном случае судебный процесс, но в отличие от собственного архива, не мог их после своей жизни к публикации запретить.
Например, в своих мемуарах Проффер пишет, что общаясь с Бродским и интеллектуалами из его окружения, он был крайне удивлен неприятием ими, как догмы, главного постулата либерализма — о свободе слова. Таким образом, Проффер дает читателю понять, что во время политических дискуссий на российских кухнях имел дело с советскими людьми, в которых западное мышление и не ночевало. Да, они были «антисоветчиками», но по сути это было зеркальным отражением их «советскости». То, о чем писал Довлатов: «После коммунистов я больше всего ненавижу антикоммунистов».
Это никак не соответствовало тому образу, который Бродский тщательно создавал на Западе, открещиваясь от своего имперства и «советского поэта» Евгения Евтушенко, замалчивая тему высылки в деревню Норенское, говоря о предотъездном письме Генсеку, перейдя в немалой степени на английский язык в эссе и поэзии (всему, здесь перечисленному, Ася Пекуровская уделяет в книге внимание и посвящает отдельные
главы). »

По крайней мере выяснилось что конфликт с Проффером ( и его женой Эленделой, выпустившей аналогичную книгу ) лежит не в области художественной, а политической, ибо эти близкие друзья его и покровители, а также издатели антисоветской литературы, представляют собой леволиберальное крыло западных интеллектуалов. По этой причине подобные лживые книги Бродскому и были западло. Тем более, что от «имперства» Бродский никогда не открещивался. Вплоть до скандального заявления в «На отделение Украины». Но какого рода это имперство? Явно не Империя Солженицына.

И этот гаденький пассаж:

«Так подробно об этом, с фактами и свидетельскими показаниями, цитатами и логически выстроенными доказательствами Ася Пекуровская говорит в бродсковедении, по-моему, впервые. «Бродский-мифотворец, кажется, сознательно направлял свои усилия к тому, чтобы расширить свою аудиторию, верно полагая, что она, скорее всего, клюнет именно на созданный им миф, нежели на “изящную словесность”, под которой он, не иначе как из мифотворческих целей, подразумевал только поэзию, — делает выводы Ася Пекуровская. ».

И тут вспоминается родоначальница этого подзаборного жанра, некая Тамара Катаева, «А́нти-Ахма́това» — книга-антибиография об Анне Ахматовой, ибо самое время накатать пасквиль и на этого русского гения, научившего Бродского строить жизнь, достойную его стихов.

«— Ведь даже такие знатоки его творчества, как Лосев, Волков или, скажем, Гордин (автор предисловия к “Диалогам”), кажется, охотнее говорят не о феномене Бродского, поэта от Бога, а о мифическом персонаже энциклопедических знаний, афористичной и острой мысли, наконец, о создателе мифа о себе, т.е. обо всем том, что было учтено в ходе присуждения Бродскому желанной “Нобельки”».

Тут все - таки надо заметить еще один жульнический прием ибо, скажем, Лосев или Гордин в отличие от Волкова действительно знатоки и жизни, и творчества Бродского, а Волкову что Бродский, что Евтушенко – все гении и повод книгу написать. Но гнусности продолжаются:

«В этом плане, очевидно, и надо рассматривать эпитет в кавычках «непредсказуемый» к фамилии поэта в названии книги. Он в немалой степени был создателем собственного успеха и был им избалован. Поэтому нетрудно предсказать, что, став суперзвездой среди западных интеллектуалов, самой главной его заботой при жизни, равно и в нобелианском бессмертии, было всему этому соответствовать. Прежде всего — образу либерала, что, судя и по заметкам знаменитой лево-либералки Сьюзен Зонтаг, посвятившей ИБ свой сборник «Под знаком Сатурна», не всегда Бродскому удавалось».

Можно ли доверять мнению лево-либералки? Нельзя, как и мнению консерватора Кацова. Ибо эстетика выше этики. Хотя Зонтаг и Бродский были дружны, а Зонтаг умнее Кацова непомерно.


Кацов заканчивает хвалебную рецензию таким лево-либеральным пассажем:

«А уже каждому принимать решение самостоятельно: иметь дело с тщательно охраняемым памятником или же с реально существовавшим человеком, у которого были не только потрясающие достижения, но и досадные промахи, не только уверенность в своей правоте, но и вполне объяснимые сомнения. Дело житейское, хотя в случае Нобелевского лауреата Иосифа Бродского — никак не частное.»

Возникает вопрос – и что же общее, раз не частное. И на какие промахи намекает писатель Кацов? На то, что поэт не успел переспать с Пекуровской?

Однако займемся самой Пекуровской…

И поскольку сам Кацов вполне гнусаво изложил содержание книги, то сконцентрируемся на ее мыслях о том, что Бродский боготворил Одена, которого английские поэты графоманы, естественно, на дух не переносили, включая и иных критиков, тамошних «солженицыных и коржавиных».

И посмотрим какого Одена читает сама Пекуровская, поскольку она приводит его стихи в собственных переводах, делая на основе своих же переводов научные выводы.

«Как и профессор фонетики, Генри Хиггинс, Бродский видел глав-
ную притягательность Одена в безупречном владении языком. И
хотя добиться того чуда, которого удалось добиться профессору Хиг-
гинсу, Бродскому вряд ли удалось, он перенял у Одена ряд поэтиче-
ских форм: овладел балладой, одой, эклогой, элегией, лимериком и
даже научился продуктивно использовать клише, о чем позже.

Вот образец такого заимствования.


Я сижу в одном из шинков
На Пятьдесят второй параллели
Неуверенный от пинков,
Мысль о бывших мечтах лелея
В лжи и в бесчестья декаду:
Гнев и страх кавалькадой
Кружатся по планете,
В ярком и в темном свете
Вторгаясь в частные жизни;
И неслыханной смерти тризной
Оскопляют сентябрьскую ночь…

— пишет Оден в стихотворении «Первое сентября 1939 года» (Пере-
вод мой. — А.П.).»

Нет, ничего этого Оден не пишет, опять ложь.

Сошлёмся на нашу собственную рецензию по поводу этого стишка:

«Здесь Пробштейн представил собственный подстрочный перевод этих пяти строчек (см. примечание Я.П.) Однако сам Бродский в английском оригинале, да и в переводе Касаткиной этому самому “dive“ посвящает целую страницу, где пишет, что это и не ресторанчик, и не кабачок, и не бар. «Автору безумно нравится это слово, хотя бы потому что он им раньше не пользовался». Понятно, что Касаткина должна была сказать «ресторанчик», поскольку привела перевод Сергеева параллельно -

Я сижу в ресторанчике
На Пятьдесят второй
Улице, в тусклом свете
Гибнут надежды умников
Бесчестного десятилетия

но Сергеев ошибся, ибо правильный перевод – забегаловка, а если закричать, амплифицируя, и не умея подобрать верное, сленговое, в данном случае слово, то это - «шалман», «рыгаловка » или, как и перевел муж поэта Ахмадулиной - Мессерер: « Казалось бы, чего проще: “Я сижу в одном из притонов / На Пятьдесят второй улице” (“Is it in one of the dives / On Fifty-second street”)».

Или другими словами, Пробштейн поправил в подстрочнике отсебятину Сергеева «в тусклом свете», но Оденом и Бродским пренебрег, как и его, Бродского, непонятыми Пробштейном доказательствами в другом месте. Так что все эти рассуждения стоят столько же, сколько тоже парадоксальные литературные измышления по разным поводам английской поэзии Г. Кружкова на основе собственных его переводов задним числом и той же левой ногой.

(https://alsit25.livejournal.com/227054.html)

А пишет он следующее:

I sit in one of the dives
On Fifty-second Street
Uncertain and afraid
As the clever hopes expire
Of a low dishonest decade:
Waves of anger and fear
Circulate over the bright
And darkened lands of the earth,
Obsessing our private lives;
The unmentionable odour of death
Offends the September night.



Я сижу в одном из притонов
На 52-й улице
Неуверенный и испуганный
Пока иссякают
Надежды подлого десятилетия
Волны гнева и страха
Распространяются над светлыми
И темными странами земли
Завладевая нашими личными жизнями.
Неупомянутый запах смерти
Оскорбляет сентябрьскую ночь

Оставляя в стороне дурную рифмовку, и не знание географии Нью-Йорка, достаточно дочитать до украинского слова шинок, чтобы оскопить поэтические амбиции писательницы, которой надо и попенять на бездарность, и попинать, как она пинает двух великих поэтов, уже хотя бы потому что она не знает, что такое кавалькада и где эти кавалькады кружатся, если кружатся.

Вслед за Оденом Бродский пишет так: пишет эта графоманка:

Вещи и люди нас
окружают. И те,
и эти терзают глаз.
Лучше жить в темноте.
Я сижу на скамье,
в парке, глядя вослед
проходящей семье.
Мне опротивел свет.
Это январь. Зима.
Согласно календарю.
Когда опротивеет тьма,
тогда я заговорю.
Кровь моя холодна.
Холод ее лютей
реки, промерзшей до дна.
Я не люблю людей.


Естественно, что великий поэт не мог заимствовать бред Одена пера Пекуровской, но и без мук перевода никакого отношения эти два стишка друг к другу не имеют. Если не считать двух слов – сижу, и названия месяца и возможно – света и тьмы. Вот это и есть уровень ее литературной научности.

«Такие заимствования встречаются довольно часто. В частности,
первые строки доклада Бродского “The Condition We call Exile” (“Со-
стояние, которое мы называем изгнанием”) — чистый парафраз ре-
плики Калибана из драматической поэмы Одена “The Sea and the
Mirror” (“Mope и зеркало”). Бродский: «Коль скоро мы собрались
здесь, в этом очаровательном светлом зале, этим холодным декабрь-
ским вечером, чтобы обсудить невзгоды писателя в изгнании, оста-
новимся на минутку и подумаем о тех, кто совершенно естественно
в этот зал не попал». Оден: «Мы бы не сидели здесь, умытые, со-
гретые, хорошо накормленные, на местах, за которые мы заплатили,
если бы не существовало других, которых здесь нет: наша веселость
и хорошее настроение, есть свойства тех, кто остался в живых, тех,
сознающих, что есть другие, которым не так повезло». Та же мысль
Одена попала в Нобелевскую речь Бродского.»


Это верно подмечено, но что в этом плохого?!

Вот другой пример ее переводной деятельности:


Perhaps I shan't be with you very long.
A howl for recognition, shrill with fear,
Shakes the jam-packed apartment, but each ear
Is listening to its hearing, so none hear


«Вероятно, наблюдение Одена запало Иосифу в сердце», пишет бывшая подруга, и переводит:

Страсть признания, трусость духа
Сотрясают квартиру, где каждое ухо
Слышит свой голос, других же — вполуха.
(Перевод мой. — А.П.

Это наблюдение никак не могло запасть Иосифу никуда, потому что, к счастью, он эту глупость не читал. Там , где уши говорящие. И дух в трусах гадкой поэтессы. Не дожил. Но читал то, что написал Оден:


Наверно я не останусь с тобой надолго.
Стон о признании, пронзительный от страха
Сотрясает набитую битком квартиру, но каждое ухо
Прислушивается к своему слуху, и никто не слышит.

Посему и дальнейшие рассуждения о привычках Бродского стоят столько же, сколько вся эта жалкая книга.

Остается добавить что расписавшийся Кацов недавно опубликовал еще один опус, о поэзии Д. Бобышева, где проводит параллели с А. Парщиковым, намекая на созвучность двух поэтов. Хотя нет ничего дальше этих двух поэтик. Воистину, мы переживаем закат цивилизации и нашествие внутренних варваров. Остается читать бессмертные письма римскому другу.
Tags: Бродский, занимательная филология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments