alsit25 (alsit25) wrote,
alsit25
alsit25

Category:
  • Mood:

Очерки русской культуры т. 1 гл 23

А. Э. ХАУСМЕН НА ПЕРЕПРАВЕ И ИНТЕРПРЕТАЦИИ ЕЕ.


Пересекая один переправу,
Драхмой в кармане звеня,
Кого на причале у сумрачной Леты
Хотел ты найти? Не меня.

Нет там раба, кто тебе был по нраву,
И нежно тебя любил;
Не ожидай его в праведном граде,
В свободном краю могил.



Оригинал:

https://allpoetry.com/XXIII:-Crossing-Alone-the-Nighted-Ferry

Этот перевод опубликованный в сети https://alsit25.livejournal.com/24872.html
вызвал нешуточную дискуссию, что дает повод поговорить и самом стишке и о некоторых его интерпретациях.
Начнем с того, что Хаусмен написал на самом деле.

Пересекая в одиночестве объятую мраком переправу,
С одной монетой для оплаты,
Кого на пристани по ту стороны Леты, ожидающего тебя,
Ты ожидаешь увидеть? Меня ? (
предполагаемый ответ) Меня там не будет ( ответ в стихотворении в подразумеваемом виде).

В оригинале – кратко – не меня.

Проворного, любящего лакея, который готов быть на побегушках (и здесь),
Честного, с тоскующей душой раба.
Не ожидай его в праведном городе
И в свободном краю могил.

Тут все достаточно ясно. Каждый умирает в одиночку. Больше одной монеты - там - не надо. Что полная свобода и справедливость возможна только вне любви. Четвертая строчка часто цитируется, как образец мастерства «крупнейшего» поэта (как о нем отозвался один крупнейший переводчик), оказавшего огромное влияние на некоторое количество поэтов гениальных.
Тема стихотворения, как отмечают зарубежные комментаторы, отрицание возможности встретить близких людей после смерти. И с этим трудно не согласиться. Посему наверно не верно утверждать, что это античный сюжет, раз там упоминается мифологическая Лета. Это вечный сюжет, и путешественник вполне может переправляться в сюртуке или в рубище.
Стихотворение Бродского «Тщетно драхму во рту...» никак не античный сюжет. Вряд ли стоит доискиваться, из какого сора выросло стихотворение, и упоминать о гомосексуальных наклонностях автора оригинала. И что Харон перевозил конкретно Мозеса Джексона, ставшего гетеросексуалом впоследствии, разбив сердце поэта. О том написано предисловие к сборнику Хаусмена, выпущенного издательством «Водолей». Перевод Белякова взят из него. Хотя в стихотворении определенно есть и личные мотивы. Интонация обиды «я тебя там встречать не буду». Вероятно, частная трагедия здесь возвысилась до метафизического, общего. Именно это и надо передать в переводе непременно. И то, что три раза повторено, что наказание за измену –это одиночество в смерти - один пересекает, одна монета, один на пристани. А если встретят другие – то это еще хуже. И то, что пейзаж окрестностей Леты передан одним штрихом – переправа во мраке, в ночи. Ни звуков, ни красок. И только эхо в первой строчке от crossing до ferry летит с одного берега на другой...Стихотворение тут можно было закончить. Но Хаусмен не так прост, чтоб на том остановиться. И он дает описание того, кто мог бы ожидать на другом берегу. И человек этот - раб, раб любви, униженный до последней степени. Но унижение здесь несколько преувеличено, слишком много перечислено качеств, чтобы слишком серьезно воспринимать трагедию брошенного любовника. Это множество, противостоящее единичному первой строфы.  Тут приходит на память сюжет аналогичный, вышедший уже из под пера «крупного» поэта наших дней П. Барсковой. Благо и автор предисловия к «Избранному» Хаусмена тоже вспоминает Бози. Вот так у нее заканчивается стихотворение об О. Уайльде:

Ну, как ты мог? Но как ты, как ты мог?
Ведь я есть - Англия! Её язык и Бог.
Живой язык, в пупырышках и слизи!.. -
А ты - пятно на нём, пятно на нём,
Зудящее. Поэтому я нем...
Я - гений? Я твоя подстилка, Бози.


Но самое интересное, что во второй строфе в античный сюжет со Стиксом и рабом, входит лакей, атрибут современности. Хаусмен ухитряется усмехнуться и в пустоте небытия.

Вот такие задачи по воспроизведению духа стишка стоят перед переводчиком. Обратимся к тексту самих переводов и обсудим форму и содержание.
Вероятно, иногда, вопреки требованиям Гумилева можно поменять размер - это зависит от различных восприятий ритмики в разных стихотворных традициях, или когда потеря значимых слов полностью искажает смысл оригинала.
По той же причине, вероятно, можно опустить рифмы полностью или частично, добившись за счет этого достаточно полной адекватности образов. Как это делал М.Гаспаров, правя Пушкина. Но сохранение рифменной схемы еще признак профессионализма и вызов переводчику.

Итак, самый маститый из соперников Г. Кружков:

Он известен тем, что, как правило, пишет т.н. вольные переложения, полагая, что его мысли по поводу оригинала столь же значимы, как оригинальные авторские, и из-под пера льются стихи поэта столь же крупного. Иногда это получается, как нпр. про «Шмеля» Киплинга в фильме Рязанова, хотя Киплинг тоже неплохо справился и написал совсем другое. Чаще получается плохо.

В темноту и в туман отплывает паром,
Хрипло птицы вдогон прокричали…
Кто, ты думаешь, встретит тебя на другом
Берегу, на летейском причале?

Одна рифма исчезла, размер оригинала исчез, но это не беда. Беда в том, что этот компромисс не позволил вместить все, что есть в стихотворении Хаусмена. Что лаконичность Царства Мертвых наполнилась туманом и хриплыми птицами . Исчезла главная строчка стихотворения. Вопрос есть, ответа нет… Тут работает принцип- совет Пастернака халтурщикам: напишите, мол, две строчки верно, а две прилепите абы-как. Но и две верные не работают.

Был да сплыл жалкий раб твой, покорный лакей,
Не рассчитывай, деспот мой милый,
Вновь найти его в граде свободных людей,
В справедливой стране за могилой.

«Был да сплыл» неуместное просторечие, учитывая то, что персонаж плывет поперек Стикса, это развязность, столь характерная для современной великой русской переводческой школы, которую такие, как Кротков, Фельдман или Зельдович лишь доводят до абсурда, впадая в откровенное хамство . Любопытно, что переводчик понимает отношения рабовладельца и раба на уровне хижины дяди Тома, полагая, что первый непременно деспот.
Единственное, что можно сказать хорошее о переводе, что туда попали и раб, и лакей..

М.Бородицкая.

Преодолевши темную Лету
С медной монеткой в горсти,
Ты не меня ль на пристани этой
Ждешь увидать? Прости!

Не совсем ясно, на какой «этой» пристани? То видно глазу переводчицы, но не читателя, может пристань на брегах Ахерона или Эридана. Но ответ здесь дан чисто женский. За что «прости»? Тут надо еще одну строфу дописать бы.

Раб твой проворный, слуга покорный,
В сердце тоска и сушь, -
Разве такого впустит дозорный
В царство свободных душ.


Слуга покорный, это не вышколенный лакей, а общеизвестная подпись «Ваш покорный слуга, имею честь». А ведь в размер влезало. Не поверила глазам переводчица, что лакей рядом с рабом оказался. Усреднила, как и поэтов-кавалеров, выбросив из них все поэтическое, до уровня собственных стихов. Нелепо выглядит и сердечная тоска с сушью обмеления Стикса. Но дозорный, это кто? Цербер? И куда денется душа? Неужто, с Хароном будет болтаться туда-сюда? А ведь Хаусмен намекает, что жизни после смерти нет. А Бородицкая намекает на Цветаевскую интонацию, рифмуя не самым удачным образом.

Л. Оборин

Ты заплатил одну монету,
Прошлое хороня.
С парома сойдя, на причале Леты
Ты не увидишь меня.

Живущего только служенья ради,
Вернейшего из рабов
Ты не найдешь в справедливом граде,
В свободной стране гробов.

Здесь рассказана жуткая история о подозрительном прошлом покойника, с упором на то, что проник он на паром ( это он так о ладье Харона) по дешевке, ибо остальные, видимо, платят больше. Но с парома он сходит, как на свободу с чистой совестью, похоронив прошлое вместо себя. И лир. герой явно служил Отечеству, и любовью не интересовался. Пусть же и живет в стране гробов. А не могил, что не одно и то же.


Однако, вот что пишет С. Главацкий, драма:

Плотина на берегу Стикса. Трое рабочих в высоких резиновых сапогах, стоя на плотине, измеряют уровень воды в реке и плотность тумана над ней. На берегу Харон конопатит лодку.

РАБОЧИЙ 1. Эй, Харон! Зачем ты возишься с этой лодчонкой? У тебя же теперь есть великолепный паром.

ХАРОН. По привычке. Эта лодка мне служила так долго, что стала частью меня, частью моей души, и если она придет в негодность..

Таким образом, три претендента на включение в  собрание сочинений исключаются по причине профнепригодности. Остается вариант Белякова.

Всю сумрачную переправу
Обол во рту храня,
Кого на пристани далекой
Увидишь? Не меня.

Лакея , верного по праву,
Раба, чей дух в золе,
Ты в праведном не сыщещь граде,
В загробной той земле.

Обол это шестая часть драхмы, и переводчик скрупулезен, помещая обол в рот чисто конкретно, что сразу уносит в этнографию поэзии и будущие академические примечания. Краски скупы и пейзаж лапидарен, если не считать далекой пристани, хотелось бы поэнергичней чего и менее распевного. Фраза построена отлично. Но прочтем вслух, не сосредотачиваясь на оболе в рту, как предлагает переводчик, и сделаем паузу после первой строчки... Тогда на место паузы приходит запятая и в рот кроме обола попадает еще и вся переправа. Рифма первой и пятой строки здесь есть, и лакей с рабом тоже есть, значит переводчик понимает то, что он переводит, в отличие от соперников. Но что значит «раб, верный по праву»? По римскому праву? Или, на этот раз, пропуская запятую, прочтем вслух - «верного по праву раба»? Вроде, это бессмыслица. И, конечно, дух в золе не лезет ни в какие ворота или врата. Скорее из них вылезает. Странно, почему в книгу попал самый гадкий вариант?


Tags: Очерки о русской культуре, Хаусмен, занимательная филология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments