September 4th, 2021

alsit

Р. М. Рильке Орфей, Эвридика, Гермес

То был рудник причудливый, где души,
как жилы серебра шли молчаливо, словно
артерии, через мрак. Между корнями
всходила кровь, людей питая
и выглядела, как порфир во мраке
и никакого красного иного.

Там были скалы
и леса как призраки. Мосты над пустотой
и этот серый и огромный, ложный пруд
висящий над далекою землею

как небо штормовое над ландшафтом,
а между ними все еще поля
и блеклая тропа по ним вилась,
по ней они и шли.

И шли одним путем.
Шел впереди их худощавый человек,
казавшийся нетерпеливым, мрачным.
Не пережевывая, шаг его глотал дорогу
огромными кусками; висели руки
тяжелые из-под спадавших складок,
не помня больше ничего о легкой лире,   
что стала частью ладони левой, и на ней
побеги розовые прорастали на ветвях оливы.
И помыслов его хватило б на двоих:
и взгляд его бежал вперед, как у собаки,
и снова возвращался издалека
чтоб поджидать у поворотов –
и слух был рядом, словно запах.
А иногда казалось он пытался

достичь движения попутчиков своих,
кто с ним затеял восхожденье,
но там лишь было эхо на подъеме,
и позади лишь ветер поднимаемый плащем.
И говорил себе он, там они идут;
и громко говорил, но звуки затихали.
Они и шли. Но шли там двое
почти не двигаясь, ужасно. А ему
разрешено взглянуть назад, но только раз
(и разве взгляд этот всю работу не разрушит,
которую он должен завершить), он видел их
две смутные фигуры, за ним идущие в молчанье:

О бог дорог и предзнаменований,
глаза сияют из-под капюшона ,

И тонкий посох перед собой он держит
и крылья бьются по стопам его,

А левая рука протянута: она.

Возлюбленная так, что из скорбящей лиры
стенаний больше исходило, чем от плакальщиц всех вместе;
и целый мир возник из тех стенаний: лес и долина,
дорога и селенье, и речка, пастбище и звери;
мир жалоб весь и словно
как вкруг другой земли, и солнечной
и звездной в безмолвном небе жалобном,
где звезды безмолвно искажали небесами –
вот так любима.

Она была одна, держась за руку бога,
ее шагам мешал, наверно, длинный саван,
шла, спотыкаясь, мягко, терпеливо.
Она была в себе, как в ней была надежда,
не думая о том, за кем она шагала
и не о той тропе, которой поднималась к жизни.
Она была в себе. И бытие и в смерти
все наполняло полностью, вполне,
как плод наполненный и сладостью, и мраком,
великой смертью наполняясь и такою новой,
что не могла она ее постигнуть.

Она была в своем вновь обретенном девстве
неприкасаемой; закрыто было лоно,
как у цветка растущего - под вечер,
и руки ее были обрученьем
давно забытым и настолько, что даже легкое касанье бога,
то, бесконечно слабое, чтобы ее направить,
она воспринимала словно близость.

Она была уже ни золотоволосой девой,
которая, как эхо отзывалась в его песнях,
ни запахом, ни островом на ложе
и мужу больше не принадлежала.

Она уже была распущена, как ее косы,
и отдавалась, как упадший ливень,
и раздавала всю себя стократно, как запасы.

Она уже была, как корень.

И когда внезапно, вдруг,
бог остановил ее и с мукой в восклицанье
слова явил: Он обернулся
она не поняла его, спросив бездумно – Кто?

А вдалеке, чернея у сверкавших врат
кто-то стоял, и чье лицо
никто узнать не мог. Стоял там и смотрел,
как по тропе средь рощи и с лицом печальным
шел бог дорог и предзнаменований восвояси
в молчании, чтоб следовать за той,
кто молчаливо шла обратно тою же тропою,
ее шагам мешал, наверно, длинный саван,
шла, спотыкаясь, мягко, терпеливо.

Оригинал:

https://365tageasatzaday.wordpress.com/tag/orpheus-eurydike-hermes/