September 3rd, 2021

alsit

Очерки русской культуры Т. 2 гл. 22 Пересадка поэтических растений. К вопросу об адаптации перевода

                                                        Мириться лучше со знакомым злом,
                                                        Чем бегством к незнакомому стремиться
                                                                                       В. Шекспир
Опубликовано в журнале Иностранная литература, номер 2, 2021

«Существует, – говорит Гете, – два принципа перевода: один из них требует переселения иностранного автора к нам, – так, чтобы мы могли увидеть в нем соотечественника, другой, напротив, предъявляет нам требование, чтобы мы отправились к этому чужеземцу и применились к его условиям жизни, складу его языка, его особенностям».


 Кажется, можно заканчивать эти очерки о мичуринской пересадке одной культуры в другую почвенную почву, хотя то, о чем речь пойдет ниже больше похоже на опыты печально известного академика Лысенко. Ибо здесь вкратце и исчерпывающе представлена система взглядов, являющаяся полным антиподом наших (и не только наших) идей, изложенных в этих Очерках велеречиво и многословно. Так что можно просто отталкиваться от противного - (Г. М. Кружкова и его измышлений). Да и хорошо известна история миграции западноевропейских идей в Россию, когда холодный рационализм, привитый к эмоциональной просодии русского менталитета непременно оборачивался безобразием или абсурдом, этакой вольницей Разгуляева с непременными цыганами. История эта начинается с приятия византийского образца христианства на Руси, затрагивает идеи Просвещения, в Отечестве, оказавшихся бунтом Чувства в виду вторжения Разума и исторической концепции Маркса, воспринятой буквально.

  На самом же деле, содержание статьи Г. Кружкова реанимирует или неявно цитирует старый спор, изложенный вкратце в книге А. Азова «Поверженные буквалисты» ( https://www.labirint.ru/books/505910/) . 

И Кружков пишет:
Для стихотворения перевод – огромный стресс. Это как выдернуть растение из родной земли, перенести в другую страну и там заново воткнуть в землю. Дело не только в том, что у новой почвы (языка) совсем другие физико-химические свойства. Дело еще и в том, что таким образом мы обрываем множество тонких связей в родной литературе, которые питали это стихотворение. Чтобы оно укоренилось и не завяло, переводчику нужно заменить утраченные связи на новые – уже в литературе-восприемнице.

Однако, трудно предположить, что, например, в случае перевода на русский язык Гомера или Данте питала исконная русская почва. И более того, хорошо известно, что по большей части русских поэтов питали образцы поэзии западноевропейской, достаточно вспомнить Мандельштама. Но это поэтов культурных.  И чем плохи уже устоявшиеся связи?
Возвращаясь к упомянутому обзору давно забытой полемики между «буквалистами» и «группой Кашкина», заметим, что все дело упирается в слово «буквализм». Нечестный полемический прием, ибо буквализм по сути означает – буква в букву, слово в слово, что, естественно, полный абсурд при переводе с одного языка на другой. (Или как сейчас говорят графоманы-переводчики - «Перевод Гуглом»). Претензия же «кашкинцев» к «шенгелистам» всего лишь сводится к тому, что последние утверждали, что переводить надо то, что написал поэт на другом языке, а не гнать красивую отсебятину эквиритмично или не очень.

Или как сформулировал Азов:

«По сути, речь в переводческих спорах шла о выборе между двумя возможностями: ориентацией либо на оригинал, с его языком, его культурой и его стилистическими особенностями, либо на читателя, с его языком, его культурой и его вкусами.».
Или перефразируя Гете: подниматься до поэта, или опускаться до читателей Г. Кружкова.
Приведем еще одну цитату из упомянутой книги Азова:

«Во второй половине XX в. в России один только Михаил Леонович Гаспаров осмеливался говорить, что «буквализм – не бранное слово, а научное понятие». Так он написал в статье «Брюсов и буквализм», опубликованной в 1971 г. в сборнике «Мастерство перевода». Коллеги тут же дали ему достойный отпор, ведь к тому времени уже всем было известно, что буквалисты – бездарные и чуждые народу отщепенцы и ничего хорошего в них нет. Никто, правда, не слышал, что говорили о переводческом ремесле сами буквалисты, да и большинство их переводов исчезло из обращения, но такая мелочь никого смутить не могла. Краткий пересказ Кашкина и Чуковского казался вполне достаточным основанием для того, чтобы осудить «порочный метод».

«Буквалисты» действительно почти исчезли, да и раньше их было с гулькин нос,  но, надо заметить, что сам М. Гаспаров буквалистом в своей переводческой ипостаси не был совершенно, если не сказать хуже.  В чем его однажды обвинил Б. Сарнов и справедливо. («Вопросы Литературы» 2005 №4 «С русского-  на русский»).

И Кружков в оправдание собственного творчества, основанного на не «буквалистском» подходе, приводит в качестве доказательства «Горную Вершину» поэзии 20 века, стихотворение Пастернака, написанное в связи со стихотворением Верлена «Тоска» или по поводу его.

«Рассмотрим один хрестоматийный пример – стихотворение Верлена «Тоска» в переводе Бориса Пастернака:

«Благодаря этому слову “растрава” мы понимаем, что лексическим камертоном стихотворения будет русская народная песня

Однако забывая, что русская хандра, или тоска, это совсем не «аглицкий сплин». Точно так же как русская Воля (беспредел) не совсем западноевропейская свобода. А с трудами деятелей «Народной Воли», первых террористов, мы тоже хорошо знакомы. Да и стишок Верлена вроде бы французские шансонье еще не спели. переведя его на французский фольклор.

Следующий пример - «перевод» из Петрарки пера величайшего поэта Мандельштама, и Кружков замечает:

«Возникает впечатление, что при переводе сонетов Петрарки Мандельштам использовал “Слово о полку Игореве” как своеобразный камертон. В конце концов, переводчику нужно было настроить язык на определенную эпоху, а “Слово”, написано ли оно в самом конце XII века или позже, ближе к Петрарке, чем какое-либо другое произведение из русской хрестоматии

Однако, не следует забывать, что Петрарка жил в 14 веке и в другой культуре, и этот век никак не современен веку 20-му, хотя сам Петрарка и его стихи вообще находятся вне времени. И возникает вопрос - оправдан ли использованный Мандельштамом словарь в качестве камертона.

Дол, полный клятв и шепотов каленых,
Тропинок промуравленных изгибы,
Силой любви затверженные глыбы
И трещины земли на трудных склонах.

Здесь опять недурственные стихи, и по которым нетрудно узнать самого Мандельштама. Но почему бы ему не обратиться к самому Петрарке, не обращаясь к словарю для Петрарки немыслимому. Есть неплохой анализ этого Мандельштамовского «Петрарки» где показано, как наш гений последовательно убирает все, чем славен сам Петрарка и помещая его из Вечности в стилистику 20 века.

https://voplit.ru/article/mandelshtam-perevodchik-petrarki/

Видимо, закладывая основания для извращения Лозинским боготворимого Мандельштамом Данте (и о чем написаны «Разговоры с Данте»).
В статье по последней ссылке приведен подстрочник этой строфы:

aria de’ miei sospir’ calda et serena,
dolce sentier che sì’ amaro rïesci,
colle che mi piacesti, or,mi rincresci,
ov’anchor per usanza Amor mi mena:

Воздух, от моих вздохов теплый и прозрачный,
Сладостная тропинка, что столь горестной оборачиваешься,
Холм, что был мне мил, теперь мне безотрадный,
Куда опять по привычке любовь меня приводит:

Видно, что Петрарка текста Мандельштама не писал, и написать не мог в принципе. Стилистики и словарь несовместимы совершенно.

«Третий пример из Томаса Гарди. Этот поэт чрезвычайно ценится в Англии, считается одним из главных классиков XX века. Однако русских переводчиков он никогда особенно не привлекал, и третий том “Избранных произведений” 1989 года, впервые представивший английского поэта русскому читателю в столь значительном объеме (150 стихотворений), несмотря на отдельные удачи, не смог кардинально изменить ситуацию.
В чем причина несовпадения? Думаю, в том, что Томаса Гарди не удалось как следует укоренить в русской традиции, не удалось найти нужных соответствий и прочитать английское сквозь призму знакомого, своего».

Что касается третьего тома ( http://lib.ru/INPROZ/GARDI/hardy3_2.txt),   то Кружков прав, переводная продукция там вполне на уровне его собственных прививок к русской словесности, без исключений. И причина несовпадений в том, что тамошних переводчиков Гарди в профессионализме обвинить трудно (хотя среди них есть один выдающийся поэт), ибо не «буквалисты», а кто во что горазд.

«К отдельным исключениям я бы отнес стихотворение “Голос” из цикла, написанного на смерть жены поэта Эммы Гарди в 1912 году, в переводе Марка Фрейдкина.

Некрасовское эхо, звучащее в этом переводе, оказывается тем средством, которое пробивает корку читательского равнодушия и доносит стихи до сердца. Но законно ли употреблять такое средство, допустимо ли оно? На мой взгляд, допустимо – как с исторической точки зрения, так и с теоретической. Во-первых, Томас Гарди (1840–1928), считающийся поэтом XX века, начал писать в 1860–1870 годы, и в этом стихотворении на смерть жены он описывает встречу с ней (одну из первых встреч) еще в те далекие годы».

Нет, недопустимо, и неуместно, ибо по свидетельству более разумного авторитета, Гарди «одной ногой стоял в модернизме», а Некрасова там не стояло. И опять же, нет ничего дурнее, чем когда в переводе меняют один стиль на другой, по сути это подмена одного поэтического мировоззрения другим. Одной культуры на другую. Справедливо опорочив все переводы из Гарди в 3 томе собрания его сочинений (пера Стамовой, Шараповой, Русакова и т.д., причем и сам Кружков там представлен очередным «небуквалистским» переводом и не одним, а парой десятков), в качестве подпорки теории русификации иностранной литературы Кружков приводит пример перевода удачной интерпретации пера Фрейдкина, добавляя «В оригинале у него было множество тонких питательных связей с традицией, благодаря которым он жил. В переводе, если стихотворение хочет остаться живым, оно должно обзавестись такого же рода связями…  звучащее в этом переводе, оказывается тем средством, которое пробивает корку читательского равнодушия и доносит стихи до сердца»

но поскольку в качестве связей Кружков ограничиваете фактом, что стишок написан в связи со смертью жены, то получается, что перевести его может только свежий вдовец…

ГОЛОС

Твой ли то голос, о женщина, ставшая
Непреходящею болью моей,
Слышится мне, словно в пору тогдашнюю
Наших начальных безоблачных дней?

Ты ль это? Если и впрямь ты звала меня,
Дай же мне встретиться снова с тобой
Там, возле города, где ты ждала меня
В платье нежнее волны голубой!

Иль это ветер с глухой безучастностью
Носится вдоль перелесков и рек,
И растворенную в блеклой безгласности
Мне уж тебя не услышать вовек?

Я стою. Надо мною вьется
Желтой листвы хоровод;
Северный ветер в кустах скребется;
И голос твой все зовет.

Некрасовское эхо тут явно присутствует, например - «в полном разгаре страда деревенская, доля ты русская, доля ты женская…». И если жатву интерпретировать, как смертный покос ржи, то конечно все это совпадет с намерениями Гарди и «дойдет до сердца читателя». А до мозгов?  При рифме ставшею/ тогдашняя и образе вьющегося хоровода и скребущегося ветра.  Но можно же перевести и на песни ямщика?
Здесь переврана трагическая интонация оригинала, буквально. Эмоциональная составляющая стихотворение.  Ибо сам оригинал написан, фигурально выражаясь, в стиле «готическом», там завывают привидения, ничуть не похожие на русских домовых или бесенят этой переводческой школы.  Посудите сами:

Woman much missed, how you call to me, call to me,
Saying that now you are not as you were
When you had changed from the one who was all to me,
But as at first, when our day was fair
.

Женщина, по которой я так скучаю, как же ты зовешь меня, зовешь меня,
Говоришь, что теперь ты не та, какою была,
Когда начала меняться из той, что была всем для меня,
Но только в начале, когда дни наши были прекрасны.

Далее до кучи к этим образцам совершенства автор добавляет собственные шедевры не «буквального» перевода, а именно «Оду греческой вазе», которую блистательно плохо перевели Граф Комаровский, О. Чухонцев и естественно сам Г. Кружков. Чтобы не повторятся в анализе этого творения см. здесь: ( https://alsit25.livejournal.com/15957.html)

«Одним из самых первых моих переводов была “Ода Греческой Вазе” Джона Китса. В то время я еще совсем плохо знал английский язык. И как ни странно, это мне скорее помогало – вдохновляло. Сквозь волшебный туман невежества английское стихотворение казалось одновременно знакомым и незнакомым, далеким и близким. Почти вслепую, по интуиции, я стал переводить:

О строгая весталка тишины,
Питомица медлительных времен,
Молчунья, на которой старины
Красноречивый след запечатлен!

Начало далось мне легко. Так, с налета, идя на звук, я добрался до последней строфы; я понимал, что она самая важная, ударная.»

Здесь интересно указание, что автор перевода шел за звуком, а не за содержанием. Поэтому сразу «оставил след на весталке», единственное прочтение – пнул ее ногой в зад.
«O Attic shape! Fair attitude! with brede
Of marble men and maidens overwrought…

Большинство слов были незнакомые, а составленные с помощью словаря выражения “аттический образ” и “прекрасная стать” казались пустыми и ничего не выражающими. Но звук вел меня, и я ничтоже сумняшеся написал:….

Однако, скажем, сумняшися не менее ничтоже, что ни «образ», и ни «стать», а форма и поза.

И неожиданное признание:

«И только через много лет, совершенно неожиданно, я вспомнил тот камертон, который бессознательно использовал. Это было стихотворение Сергея Маркова “Суворов”:

Орлиный век, орлиная судьба!
Одна лишь мысль о них – благоговейна.
Поет фанагорийская труба.
Ведет полки от Ладоги до Рейна

Право, это уже клинический случай….

Однако, как и другие переводчики Оды, Кружков буквально профукал финал,                     (помня о его важности  (!) , см. выше) манифест Китса!
Ибо заявление «Истина тождественна Красоте» и «Истина в Красоте, а Красота в  Истине»,  не тождественны одно другому решительно. Например, можно сказать, что в красоте есть некоторое количество истины, а истина частично красива.
Надо сказать, что и замечательный поэт А. Пурин (и потому дурнейший переводчик поэзии) тоже не справился с Истиной и Красотой, заявив в собственном замечательном стишке по мотивам «Греческой Вазы», цитируя Китса -

И век за веком омывает Лета
пустое чрево тщетного завета
«В Прекрасном - Правда, в Правде - Красота»


http://www.newkamera.de/purin/purin_03.html

Получается, что Дикинсон Китса понимала, а нынешние поэты не понимают.


Далее следует еще один пассаж безотносительно к теме статьи, о возможности замены одного размера на другой и, в качестве примера удачи собственного варианта перевода из Киплинга «Если», Кружков приводит фрагменты своей «пересадки», справедливо указав на неудачу вариантов Лозинского и Маршака.  И тут уже нет указаний на то, что и это хрестоматийное творение Киплинга надо пересаживать в русскую соборность или на подмосковную дачу с прибыльным огородом. Однако, и перемена размера не помогла поэту, увы.

Но вот когда-то уважаемый журнал «Новый Мир» вроде бы разделяет взгляды Кружкова на то, что сочный виноград западноевропейской поэзии должен прорастать на русской почве в виде развесистой клюквы.  Там опубликованы переводы с итальянского пера Е. Солоновича (  https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2021/6/rimskie-sonety-4.html ) , где итальянский поэт  выражается подобным образом:

«Кругом парней свободных до хрена» (видимо, перепев «парней так много холостых на улицах Саратова» или «зарез, хучь день и ночь кричи» или «как жопу графскую взбрело чуток кунуть в святую воду вражей силе».

А на самом деле Солонович, скорее всего, путает диалект со сленгом, причем не лучшего качества.
Ну вот наугад сонет из этого цикла охального матерщинника:

Giuseppe Gioacchino Belli

Oh ccròpite le cossce, ché peccristo
Me fai rivommità co cquelle vacche!
Io sò avvezzo a vvedé ffior de patacche
A strufinasse pe bbuscacce er pisto.

Fa’ a mmodo mio, si ttu vvòi fà un acquisto
C’a mmosscimmàno te pò stà a le tacche.
Vatte a ffà ddà tra le nacche e le pacche
Da cuarche sguallerato de San Zisto.

Chi antro vò affogasse in cuel’ intrujjo
D’ova ammarcite, de merluzzo e ppisscio,
Che appesta de decemmre com’e llujjo?

Ma a mmé! ’ggni vorta che ttu bbussi, io strisscio,
E un po’ un po’ che ciallumo de sciafrujjo,
Passo, nun m’arimovo, e vvado lissci


Ну где здесь основания для это гадкого «хучь»? Есть еще один переводчик- любитель этого итальянского стебного поэта, и, хотя он тоже часто пролетает с «сочной» лексикой и может ляпнуть, например, такого энтого:

В больницу попаду, скажу медбрату:
“Синьор медбрат, пришли, родной, сестру
заместо ложа энтого в палату”.

но у него Белли изъясняется все-таки на языке интеллигентном, разве что чуть отведавшем поэтической подворотни.

Впрочем, здесь явно прослеживаются принципы пролетарской школы «не буквалистов». Вот же в одном переводе из Киплинга в стихотворении можно встретить два таких несовместных, как гений и злодейство, словечка –

УЗРЯТ лишь собственный грех.

И ниже -

В кусты УБЕЧЬ норовят.

Р. Киплинг (пер. Г. Кружкова)

Высокий штиль и тут же из словаря Даля – диалектно-диалектическое словечко. Вспоминается Солженицын с его посконной лексикой русской почвы.

    И наконец: стало известно, что готовится первая в русской словесности книга переводов из Ч. Симика, где составитель некий Дм. Кузьмин. И там в качестве соавторов будет представлен и Г. Кружков
                                                  
Переводчики: ... Григорий Кружков, Дмитрий Кузьмин, Станислав Львовский…

      И там, вероятно, будет опубликован Кружковский перевод стихотворения, которое в оригинале называется «Краплёные карты», но выйдет этот перевод под новым названием «Не везет в картах, повезет в любви» (текст этот уже опубликован в его книге «Ностальгии Обелисков» (http://www.vavilon.ru/texts/prim/kruzhkov3-20.html).  Вздымая пласты песенной культуры русской словесности начиная с Бояна до Белого солнца пустыни.

Воистину, новая парадигма «отмены культуры», но уже в самом широком смысле, бродит по погибающей цивилизации.