February 3rd, 2018

alsit

Литературный Бедлам или Рецензия на рецензию на книгу А.Пекуровской о И. Бродском (продолжение)

Это верно конечно, но одна деталь мешает ученой мысли – в отличие от Пекуровской Бродский не сидит на одном гектаре с пост- модерном, ибо он модернист чистой воды. Патину же снимают не только реставраторы, а и воры. А вся филологическая школа, которой знамениты питерцы, построена на интертексте. Не скрываемом.


«Подражание Одену, видимо, должно было как-то компенсировать комплексы Бродского. Среди них, из комплексов, — известный «донжуанский список», созданный по типу списка пушкинского («Донжуанский список я тоже составил: примерно восемьдесят дам», — на что Пекуровская со знанием дела отвечает: «Все, абсолютно все — вранье! Я даже представить себе не могла успеха, о котором он говорил»6.)
Несамостоятельность, согласно Пекуровской, была присуща Бродскому в ряде его известных позиций. К примеру, категорическое неприятие Фрейда — потому, что Фрейда не любила Ахматова, «...и то, как Ахматова объясняла свою нелюбовь, отложилось в его памяти как научный факт». А «...к мыслям о “Памяти У.Б.Йейтса” Одена Бродский пришел в изгнании. Под влиянием этих мыслей и, конечно же, смерти Элиота в 1965 году он пишет стихи “На смерть Элиота” (1965), подражая Одену, который, как известно, подражал Йейтсу...»


Видимо, обсуждаемая книга должна компенсировать комплексы обиженной старушки, вспоминающей минувшие дни питерских тусовок. По крайней мере, выяснилось, что все великие поэты подражали друг другу, и только Пекуровская оригинальна даже в банальностях.

«Читая книгу Аси Пекуровской, поначалу чувствуешь определенную неловкость от фраз, вроде «переводчик чужих мыслей», «нес околесицу» и прочее, но постепенно к этому привыкаешь. Особенно в тех главах, которые посвящены Бродскому после Отъезда.

А зря привыкаешь, но можно привыкнуть и к околесице, особенно если и сам ее пишешь, читая подобную литературу.

Кацов пишет - «Не берусь судить, насколько в жизни он был не тем, кем казался со стороны. Во многом именно этому, при такой расстановке акцентов, и посвящена книга Пекуровской. В книге по-научному въедливо препарируется ряд текстов Бродского — с параллельно указанными заимствованиями, от Ходасевича, Мандельштама, Цветаевой до Джона Донна и современных, первого ряда, американских поэтов ХХ века. »

А зачем вообще судить о жизни поэта или чем он казался? На трибуне или горшке. Даже если он низок, то не так как вы, сказал другой гений, Но Кацов это не услышал. Хотя читает стихи Бродского, однако без клубнички уже трудно в западной и русской культуре... и с каких пор грязная болтовня считается наукой?

И тут же он приводит цитату из Полухиной , после чего вообще не понятно, каким местом он думает.

«Однако эта «предсказуемость» — никак не открытие из ряда вон. Опять-таки, представление об интертексте, да и сказано об этом уже немало той же В.Полухиной: «...Все, что было заимствовано из английской поэзии, это был образ романтического героя, Байрон... когда я у него спрашивала о влияниях, он говорил: “Навалом — и ни одного”. Когда я указывала на какие-то конкретные случаи, он говорил: “Валентина, посмотрите на Александра Сергеича — он крал справа и слева и все делал своим”. Он знал себя хорошо. Он отказывался говорить о своих стихах, но прекрасно понимал, что делает, потому что ум у него был аналитический. И когда что-то у кого-то брал, он знал, для чего он это брал. Кроме того, не забывайте: он преподавал поэзию столько лет — это невозможно делать, не перенося на себя. И если вы составите список тех, кого он преподавал, это все поэты, родственные ему, поэты, у которых он чему-то научился и которым он благодарен. Будь то Рильке, Цветаева, Оден, Фрост, Харди. Это в каком-то смысле его поэтические родители».

Но дальше еще интересней …


«Иными словами, ради того, чтобы скрыть от потомков некие литературные «заимствования», Бродский вряд ли запрещал бы открывать архив в ближайшие 50 лет. Как говорится, «секрет Полишинеля», и, видимо, проблема здесь в другом. Во время написания этой рецензии я побеседовал с поэтессой Мариной Темкиной, много лет лично знавшей Бродского и бывшей его неофициальным литсекретарем. По поводу «непредсказуемости» Бродского, ее мнение совпадает с позицией Аси Пекуровской: «...“непредсказуемый” — это частично его поза, претензия на исключительность, мифотворчество; частично его подростковая противительность, оппозиция, нонконформизм ко всему “принятому”. Я уже некоторое время обсуждаю эту проблему на конференциях. Он совершенно предсказуемый, если рассматривать содержание его наследия в перспективе этнической и гендерной идентификации, т.е. истории русского еврея и его семьи, и специфики творчества “белого” (очень хотел ассимилироваться в англо-саксонца) мужчины-европейца между войнами. Его поведение, творческое и человеческое, сформировано многочисленными стилистическими и поведенческими образцами “отцов”. Бродский был ребенком войны, второй год жизни провел в блокаде, эта травма определяет его психику, выбор занятий и поведение. О Бродском вообще трудно говорить, потому что он “наше все”. Он диссидент и патриот, жертва режима и герой оппозиции, он и про Христа, и еврей, и не просто, а мрамор эллинистический; он рыжий с логоневрозом и больным сердцем, тип вечного еврея-странника и неутомимый путешественник, международная знаменитость и уличный мальчик (спичку о подошву зажигает, “смолит”, как паровоз) и обедает “черт знает с кем во фраке”. Вообще, надо сказать, что советское “общество светлого будущего” было сугубо патриархальным, все держалось на иерархии силы, власти “отцов”, и мифологизация творческих процессов — его неотъемлемая часть в романтизме, как и в модернизме. И Бродский как бы остался таким вечным “сыном” всего этого....»


Видимо факт того, что Темкина была секретарем у Бродского уже научен, что и позволяет ей сказать глупость.

«Он диссидент и патриот, жертва режима и герой оппозиции,»

Хотя сам Бродский отвечал таким секретарям, доходя до крика, что он не диссидент, и не жертва режима. И уж точно к оппозиции никакого отношения не имеет. Учтем также, что Найман был секретарем у Ахматовой, что никак не оправдывает его мемуаров о великом поэте.

«Судя по книге «”Непредсказуемый” Бродский», этого и опасался великий поэт — того, что его сочтут «советским», потомком «отцов» в самых разных смыслах, несмотря на многолетние усилия быть и казаться/выглядеть по самым высоким западным образцам. Об этой «советскости» пишет в недавно опубликованных мемуарах «Без купюр» Карл Проффер, основатель издательства «Ардис» и многолетний друг Бродского в Америке. Прочитав заметки Проффера, Бродский приложил немало усилий, чтобы они не были опубликованы, пригрозил начать в противном случае судебный процесс, но в отличие от собственного архива, не мог их после своей жизни к публикации запретить.
Например, в своих мемуарах Проффер пишет, что общаясь с Бродским и интеллектуалами из его окружения, он был крайне удивлен неприятием ими, как догмы, главного постулата либерализма — о свободе слова. Таким образом, Проффер дает читателю понять, что во время политических дискуссий на российских кухнях имел дело с советскими людьми, в которых западное мышление и не ночевало. Да, они были «антисоветчиками», но по сути это было зеркальным отражением их «советскости». То, о чем писал Довлатов: «После коммунистов я больше всего ненавижу антикоммунистов».
Это никак не соответствовало тому образу, который Бродский тщательно создавал на Западе, открещиваясь от своего имперства и «советского поэта» Евгения Евтушенко, замалчивая тему высылки в деревню Норенское, говоря о предотъездном письме Генсеку, перейдя в немалой степени на английский язык в эссе и поэзии (всему, здесь перечисленному, Ася Пекуровская уделяет в книге внимание и посвящает отдельные
главы). »

По крайней мере выяснилось что конфликт с Проффером ( и его женой Эленделой, выпустившей аналогичную книгу ) лежит не в области художественной, а политической, ибо эти близкие друзья его и покровители, а также издатели антисоветской литературы, представляют собой леволиберальное крыло западных интеллектуалов. По этой причине подобные лживые книги Бродскому и были западло. Тем более, что от «имперства» Бродский никогда не открещивался. Вплоть до скандального заявления в «На отделение Украины». Но какого рода это имперство? Явно не Империя Солженицына.

И этот гаденький пассаж:

«Так подробно об этом, с фактами и свидетельскими показаниями, цитатами и логически выстроенными доказательствами Ася Пекуровская говорит в бродсковедении, по-моему, впервые. «Бродский-мифотворец, кажется, сознательно направлял свои усилия к тому, чтобы расширить свою аудиторию, верно полагая, что она, скорее всего, клюнет именно на созданный им миф, нежели на “изящную словесность”, под которой он, не иначе как из мифотворческих целей, подразумевал только поэзию, — делает выводы Ася Пекуровская. ».

И тут вспоминается родоначальница этого подзаборного жанра, некая Тамара Катаева, «А́нти-Ахма́това» — книга-антибиография об Анне Ахматовой, ибо самое время накатать пасквиль и на этого русского гения, научившего Бродского строить жизнь, достойную его стихов.

«— Ведь даже такие знатоки его творчества, как Лосев, Волков или, скажем, Гордин (автор предисловия к “Диалогам”), кажется, охотнее говорят не о феномене Бродского, поэта от Бога, а о мифическом персонаже энциклопедических знаний, афористичной и острой мысли, наконец, о создателе мифа о себе, т.е. обо всем том, что было учтено в ходе присуждения Бродскому желанной “Нобельки”».

Тут все - таки надо заметить еще один жульнический прием ибо, скажем, Лосев или Гордин в отличие от Волкова действительно знатоки и жизни, и творчества Бродского, а Волкову что Бродский, что Евтушенко – все гении и повод книгу написать. Но гнусности продолжаются:

«В этом плане, очевидно, и надо рассматривать эпитет в кавычках «непредсказуемый» к фамилии поэта в названии книги. Он в немалой степени был создателем собственного успеха и был им избалован. Поэтому нетрудно предсказать, что, став суперзвездой среди западных интеллектуалов, самой главной его заботой при жизни, равно и в нобелианском бессмертии, было всему этому соответствовать. Прежде всего — образу либерала, что, судя и по заметкам знаменитой лево-либералки Сьюзен Зонтаг, посвятившей ИБ свой сборник «Под знаком Сатурна», не всегда Бродскому удавалось».

Можно ли доверять мнению лево-либералки? Нельзя, как и мнению консерватора Кацова. Ибо эстетика выше этики. Хотя Зонтаг и Бродский были дружны, а Зонтаг умнее Кацова непомерно.


Кацов заканчивает хвалебную рецензию таким лево-либеральным пассажем:

«А уже каждому принимать решение самостоятельно: иметь дело с тщательно охраняемым памятником или же с реально существовавшим человеком, у которого были не только потрясающие достижения, но и досадные промахи, не только уверенность в своей правоте, но и вполне объяснимые сомнения. Дело житейское, хотя в случае Нобелевского лауреата Иосифа Бродского — никак не частное.»

Возникает вопрос – и что же общее, раз не частное. И на какие промахи намекает писатель Кацов? На то, что поэт не успел переспать с Пекуровской?

Однако займемся самой Пекуровской…

И поскольку сам Кацов вполне гнусаво изложил содержание книги, то сконцентрируемся на ее мыслях о том, что Бродский боготворил Одена, которого английские поэты графоманы, естественно, на дух не переносили, включая и иных критиков, тамошних «солженицыных и коржавиных».

И посмотрим какого Одена читает сама Пекуровская, поскольку она приводит его стихи в собственных переводах, делая на основе своих же переводов научные выводы.

«Как и профессор фонетики, Генри Хиггинс, Бродский видел глав-
ную притягательность Одена в безупречном владении языком. И
хотя добиться того чуда, которого удалось добиться профессору Хиг-
гинсу, Бродскому вряд ли удалось, он перенял у Одена ряд поэтиче-
ских форм: овладел балладой, одой, эклогой, элегией, лимериком и
даже научился продуктивно использовать клише, о чем позже.

Вот образец такого заимствования.


Я сижу в одном из шинков
На Пятьдесят второй параллели
Неуверенный от пинков,
Мысль о бывших мечтах лелея
В лжи и в бесчестья декаду:
Гнев и страх кавалькадой
Кружатся по планете,
В ярком и в темном свете
Вторгаясь в частные жизни;
И неслыханной смерти тризной
Оскопляют сентябрьскую ночь…

— пишет Оден в стихотворении «Первое сентября 1939 года» (Пере-
вод мой. — А.П.).»

Нет, ничего этого Оден не пишет, опять ложь.

Сошлёмся на нашу собственную рецензию по поводу этого стишка:

«Здесь Пробштейн представил собственный подстрочный перевод этих пяти строчек (см. примечание Я.П.) Однако сам Бродский в английском оригинале, да и в переводе Касаткиной этому самому “dive“ посвящает целую страницу, где пишет, что это и не ресторанчик, и не кабачок, и не бар. «Автору безумно нравится это слово, хотя бы потому что он им раньше не пользовался». Понятно, что Касаткина должна была сказать «ресторанчик», поскольку привела перевод Сергеева параллельно -

Я сижу в ресторанчике
На Пятьдесят второй
Улице, в тусклом свете
Гибнут надежды умников
Бесчестного десятилетия

но Сергеев ошибся, ибо правильный перевод – забегаловка, а если закричать, амплифицируя, и не умея подобрать верное, сленговое, в данном случае слово, то это - «шалман», «рыгаловка » или, как и перевел муж поэта Ахмадулиной - Мессерер: « Казалось бы, чего проще: “Я сижу в одном из притонов / На Пятьдесят второй улице” (“Is it in one of the dives / On Fifty-second street”)».

Или другими словами, Пробштейн поправил в подстрочнике отсебятину Сергеева «в тусклом свете», но Оденом и Бродским пренебрег, как и его, Бродского, непонятыми Пробштейном доказательствами в другом месте. Так что все эти рассуждения стоят столько же, сколько тоже парадоксальные литературные измышления по разным поводам английской поэзии Г. Кружкова на основе собственных его переводов задним числом и той же левой ногой.

(https://alsit25.livejournal.com/227054.html)

А пишет он следующее:

I sit in one of the dives
On Fifty-second Street
Uncertain and afraid
As the clever hopes expire
Of a low dishonest decade:
Waves of anger and fear
Circulate over the bright
And darkened lands of the earth,
Obsessing our private lives;
The unmentionable odour of death
Offends the September night.



Я сижу в одном из притонов
На 52-й улице
Неуверенный и испуганный
Пока иссякают
Надежды подлого десятилетия
Волны гнева и страха
Распространяются над светлыми
И темными странами земли
Завладевая нашими личными жизнями.
Неупомянутый запах смерти
Оскорбляет сентябрьскую ночь

Оставляя в стороне дурную рифмовку, и не знание географии Нью-Йорка, достаточно дочитать до украинского слова шинок, чтобы оскопить поэтические амбиции писательницы, которой надо и попенять на бездарность, и попинать, как она пинает двух великих поэтов, уже хотя бы потому что она не знает, что такое кавалькада и где эти кавалькады кружатся, если кружатся.

Вслед за Оденом Бродский пишет так: пишет эта графоманка:

Вещи и люди нас
окружают. И те,
и эти терзают глаз.
Лучше жить в темноте.
Я сижу на скамье,
в парке, глядя вослед
проходящей семье.
Мне опротивел свет.
Это январь. Зима.
Согласно календарю.
Когда опротивеет тьма,
тогда я заговорю.
Кровь моя холодна.
Холод ее лютей
реки, промерзшей до дна.
Я не люблю людей.


Естественно, что великий поэт не мог заимствовать бред Одена пера Пекуровской, но и без мук перевода никакого отношения эти два стишка друг к другу не имеют. Если не считать двух слов – сижу, и названия месяца и возможно – света и тьмы. Вот это и есть уровень ее литературной научности.

«Такие заимствования встречаются довольно часто. В частности,
первые строки доклада Бродского “The Condition We call Exile” (“Со-
стояние, которое мы называем изгнанием”) — чистый парафраз ре-
плики Калибана из драматической поэмы Одена “The Sea and the
Mirror” (“Mope и зеркало”). Бродский: «Коль скоро мы собрались
здесь, в этом очаровательном светлом зале, этим холодным декабрь-
ским вечером, чтобы обсудить невзгоды писателя в изгнании, оста-
новимся на минутку и подумаем о тех, кто совершенно естественно
в этот зал не попал». Оден: «Мы бы не сидели здесь, умытые, со-
гретые, хорошо накормленные, на местах, за которые мы заплатили,
если бы не существовало других, которых здесь нет: наша веселость
и хорошее настроение, есть свойства тех, кто остался в живых, тех,
сознающих, что есть другие, которым не так повезло». Та же мысль
Одена попала в Нобелевскую речь Бродского.»


Это верно подмечено, но что в этом плохого?!

Вот другой пример ее переводной деятельности:


Perhaps I shan't be with you very long.
A howl for recognition, shrill with fear,
Shakes the jam-packed apartment, but each ear
Is listening to its hearing, so none hear


«Вероятно, наблюдение Одена запало Иосифу в сердце», пишет бывшая подруга, и переводит:

Страсть признания, трусость духа
Сотрясают квартиру, где каждое ухо
Слышит свой голос, других же — вполуха.
(Перевод мой. — А.П.

Это наблюдение никак не могло запасть Иосифу никуда, потому что, к счастью, он эту глупость не читал. Там , где уши говорящие. И дух в трусах гадкой поэтессы. Не дожил. Но читал то, что написал Оден:


Наверно я не останусь с тобой надолго.
Стон о признании, пронзительный от страха
Сотрясает набитую битком квартиру, но каждое ухо
Прислушивается к своему слуху, и никто не слышит.

Посему и дальнейшие рассуждения о привычках Бродского стоят столько же, сколько вся эта жалкая книга.

Остается добавить что расписавшийся Кацов недавно опубликовал еще один опус, о поэзии Д. Бобышева, где проводит параллели с А. Парщиковым, намекая на созвучность двух поэтов. Хотя нет ничего дальше этих двух поэтик. Воистину, мы переживаем закат цивилизации и нашествие внутренних варваров. Остается читать бессмертные письма римскому другу.
alsit

Литературный Бедлам или Рецензия на рецензию на книгу А.Пекуровской о И. Бродском

Начнем с рецензии, написанной сетевым пользователем на другую книгу А. Пекуровской: :
https://chto-chitat.livejournal.com/9189020.html

« Вы знаете, я тут почитала Асю Пекуровскую. Вещь называется "Когда случилось петь С.Д. и мне". Книга о Довлатове - знаменитый писатель глазами первой жены. Которая, кстати говоря, обошлась с ним очень жестоко - бросила, ушла к более удачливому Василию Аксенову, много лет скрывала от него дочь. Как неоднократно упоминал сам Довлатов, - "поломала жизнь". Я так понимаю, мадам Пекуровская была чем-то вроде Лили Брик своей эпохи: вращалась в богемной среде, отличалась умом, красотой, острым языком, свободой нравов и стервозным характером. Неудивительно, что поэты и писатели штабелями валились к ее стопам. Довлатов был не первым и не последним.
Во многих его книгах возникает типаж взбалмошной, легкомысленной и жестокой женщины, прототипом которого была та самая Ася, первая его жена. Прежде всего, это Тася ("Филиал"), а также ряд мимолетных персонажей, упоминаемых вскользь. Все эти женщины развратны, нелепы и в общем-то малопривлекательны. "Когда случилось петь С.Д. и мне" - по-моему, это акт возмездия. Скорее всего, Пекуровская не хотела мстить, и ее текст гораздо правдивее довлатовских мистификаций. Но после всех его шпилек, продиктованных уязвленным самолюбием, Асина книга приобретает характер ответной пощечины. Она рассказывает, "как все было на самом деле", разоблачает Довлатова, уличает его в неискренности. Местами оправдывается. Пытается "апгрейдить" довлатовские шутки, доказать, что умеет шутить не хуже. Довлатов предстает перед читателем буквально в нижнем белье. Мы видим, какой он долговязый и какие у него маленькие руки. Мы узнаем, что он читает, с кем общается, какую музыку слушает, что кушает на обед. Если верить Асе, Довлатов - закомплексованный неудачник, саркастичный циник, враль, хвастун, страдающий манией величия, ханжа, пошляк, психопат и вообще редкостный засранец. Я, например, в это верю, но так как люблю его нежно, предпочитаю не говорить об этом вслух. При этом Асин язык прекрасен. Читается книга легко, как сплетня в каком-нибудь "Караване историй". Единственное, что портит общее впечатление от текста, - уж очень настойчиво она демонстрирует свою эрудицию, уж слишком кичится своей исключительностью. И оно, может быть, вполне бы сошло ей с рук, если бы не тот факт, что Довлатов - гений, а она в общем-то никто. Я догадываюсь, что целью Аси Пекуровской не было ни "обелить себя", ни досадить Довлатову (уже умершему к тому времени), ни открыть правду и уж конечно же ни рассказать дочери о ее отце, как было заявлено в самом начале. Так зачем тогда? Я, честно говоря, немного обескуражена и разочарована. Весь этот текст напоминает выяснение отношений, и все бы ничего, если не брать расчет, что один из участников конфликта давным-давно зарыт на американском кладбище. Недобрая книга, завистливая. И Ася довлатовская гораздо душевнее, интереснее, чем Ася настоящая.»

И вот появляется рецензия Нью- Йорского литератора Г. Кацова на новую книгу А. Пекуровской:

http://magazines.russ.ru/druzhba/2018/1/samyj-strashnyj-nochnoj-koshmar-iosifa-brodskogo.html

Геннадий КАЦОВ Самый страшный «ночной кошмар» Иосифа Бродского

Геннадий Кацов — поэт, прозаик, эссеист. Один из организаторов легендарного московского клуба «Поэзия» (в 1987—1989 гг. — директор) и участник московской литературной андерграундной группы «Эпсилон-салон». В 1989 г. переехал в США. Автор восьми прозаических и поэтических книг. Совладелец нью-йоркского издательства KRiK Publishing House и владелец информационного новостного портала RUNYweb.com. ( еще и политобозреватель на канале РТН)

Учтем для начала, перефразируя фразу из рецензии выше, что Бродский гений, а Кацев, как поэт, вполне предсказуем и, следовательно, никто. Но, тем не менее, он рецензирует нижеследующий пасквиль окололитературной бабенки с явным удовольствием, будучи, скорее всего, «недоброжелателем» поэта.

«
Ася ПЕКУРОВСКАЯ. «Непредсказуемый» Бродский. — С.-Пб.: Алетейя, 2017.


...говорят, он вошел в Саламанку,
да она в него не вошла.
Дон Габриэль дель Корраль
(перевод Павла Грушко)

Эта книга привлечет внимание как недоброжелателей, так и поклонников Иосифа Бродского. Дело здесь в нескольких значимых моментах, главным из которых я бы поставил ее научность, что призвано создавать комфортное ощущение объективности — автор закончила филологический факультет ЛГУ, в 1970-х — аспирантуру в Стэнфорде, преподавала там русский язык и литературу, и все ее предыдущие книги написаны в жанре деконструктивистской критики, то есть их основная задача — разрушение стереотипа и/или включение в новый контекст.»

Пишет этот поэт, видимо полагая, что два образования уже гарантируют филологическую научность, а не бульварное литературоведение в популярных изданиях. Конечно, всякая умная филология это разрушение стереотипов, но не до основания же, чтобы затем построить новый мир, где все верх ногами, как Пекуровская в молодости.

«В этом смысле последняя из написанных Асей Пекуровской книга «”Непредсказуемый” Бродский», где прилагательное, взятое в кавычки, — не столько цитируемое из некоего первоисточника определение, сколько синоним в ряду «прогнозируемый, ожидаемый» — может считаться монографией. Я бы назвал именно этот жанр литературной критики, поскольку автор на протяжении 230 страниц бьет с разных точек в одну цель-мишень, которую она определяет уже в предисловии: «Я демистификатор. И мой источник вдохновения — в изъяне. Но под изъяном я понимаю, скорее, не дефект сказанного, написанного, помысленного, а то, что, как правило, не попадает в поле зрения читателя: аллюзии, оговорки, совпадения, авторские гримасы, высокие мотивы и цели, эмфатические отрицания, т. е. все то, что лишает текст подпитки, говоря языком Лакана».»

Или другими словами, эта Ася решила положить Бродского на кушетку, подвергнув психоанализу, раз не получилось с другой целью, как во времена питерских тусовок.

«Как «демистификатор», автор верна себе, переходя от одной написанной ею книги к другой. Практически та же позиция заявлена в издательской аннотации к одной из предыдущих книг Пекуровской «Герметический мир Иммануила Канта»: книга посвящена, в числе прочего, «демистификации кантовских парадоксов». С тем же вектором и 600-страничная «Страсти по Достоевскому: Механизмы желаний сочинителя», вышедшая в НЛО в 2004 году».

Как – то верится с трудом, что писательница не взирала на личность Достоевского или Канта, а эксгумировала их тексты. Скорее всего, она упирала на обвинения Достоевского в педофилии, а Канта в том, что он бы к ней не вожделел по причине принципиальной девственности.

«Сразу хочу сориентировать читателя: речь не идет в нашем случае о принадлежности к течению, допустим, «новая критика» (по названию книги The New Criticism Джона Рэнсома), которая занимается глубоким погружением в структуру повествования, исследованием символики и образной системы, при этом абсолютно не интересуясь ни личностью автора, ни общим историко-социальным контекстом. Напротив, и в этом — другой момент, который притягивает читателя не меньше, чем научная объективность: нередко сквозь вязкий, местами терминологически перегруженный критический дискурс «”Непредсказуемого” Бродского» проскальзывают личностные, биографические фрагменты, некая женская заинтересованность и понятная вовлеченность, ведь автор книги Ася Пекуровская — бывшая жена Сергея Довлатова, возлюбленная Василия Аксенова и «муза Ленинграда шестидесятых», как ее характеризуют в предисловии к интервью в питерской интернет-газете «Бумага»1. »


А что же здесь привлекло самого Кацова? И какого читателя подобная клубничка притягивает вообще?


«Кстати, уже после его смерти, Довлатов также был «демистифицирован» Пекуровской в книге «Когда случилось петь С.Д. и мне» (по мысли автора, название рифмуется с пастернаковской строкой «Когда случилось петь Дездемоне»). Научного в книге было немало, но и личного — хоть отбавляй. От впечатлений о внешнем облике («Когда-то в молодости на Сережин вопрос о том, как я себе его представляю, я, не задумываясь, ответила: “Как разбитую параличом гориллу”»...) до «... о гениальности Довлатова и речи быть не может»2. »

Вряд ли Довлатова можно назвать гением, он явно не Толстой, Платонов или Чехов, но то, что прозаик он не хуже Бабеля или Мопассана, это может отрицать только вздорная шлюха от литературы.


«Собственно, почему Бродский также не вошел в список гениев по версии Аси Пекуровской, насколько он предсказуем — этому в значительной степени и посвящена ее книга: «Когда я писала «”Непредсказуемого” Бродского», я перевела какие-то его стихи — те, что еще не были переведены: написанные по-русски — на английский язык, написанные по-английски — на русский. При переводе возникает какой-то интимный контакт с автором. Но и в этом случае чувства гениальности Бродского у меня не возникло. Может быть потому, что к тому времени уже прочла очень недодуманную, но такую модненькую его прозу? Нет, я не считаю его гением...»

цитирует Кацов. А это уже дает нам возможность поглядеть, какого же уровня сама ученая дама, чем мы чуть позже займемся.

«В конце концов, кого считать гением, а кого нет — дело каждого.»

И вот тут Кацов выдает себя леволиберальными ушами, формулируя известное кредо графоманов. И демонстрирует когнитивный диссонанс, ибо в качестве политолога и полит. комментатора он занимает позицию крайне правую. Поскольку тайно надеется, что его собственное творчество, еще не оцененной общественностью по обе стороны океана когда – нибудь сравняется с Александрийским Столпом. Это явный эстетический релятивизм, присущий полной аморальности.


«Пекуровская доказательно отстаивает свою позицию, о чем скажу ниже,»


Как доказательно и для каких окололитературных лохов мы выясним чуть ниже, но


«но здесь необходимо отметить, что само по себе наличие такого рода критики — знаковый, важный момент, и не только в бродсковедении. По поводу Бродского написаны тома панегириков; оды еще, по-моему, нет, но славословия и дифирамбов более чем достаточно. На этом фоне, нравится это мне, преданному почитателю Бродского, или не нравится, критические, нередко крайне субьективные статьи и рецензии, мемуары и отрицательные оценки просто необходимы. Можно не соглашаться с удручающей, в общем, статьей Солженицына о мастерстве Бродского, где один Нобелевский лауреат сожалеет, что другого Нобелевского лауреата прежде времени освободили из ссылки, но в ней есть любопытные литературоведческие, хотя и не хвалебные для творчества Бродского, пассажи. Поэтому такие работы, как мне кажется, просто необходимы. »

Нет, не необходимы, так же, как пасквиль Коржавина, поскольку критика Солженицына сводится к тому, что Бродский не почвенник, а Коржавина, что не антисоветский поэт – гражданин или евтушенко. Вот и все литературоведение.

«Равно, как и критический взгляд на Бродского и его поэтические труды писателя Владимира Соловьева, знавшего поэта и по Ленинграду, и по Нью-Йорку. И ряд других публикаций в этом духе, без которых русская культура бесповоротно получила бы еще одно «наше все» и «солнце русской поэзии ХХ века».»

Как говорится – избавь меня бог от таких друзей, а от врагов я и сам избавлюсь, ибо действительно друживший с Бродским Соловьев – Клепикова повелись на идее, что лучшие стихи Бродский написал до эмиграции, хотя сами они написали лучшее и в том же жанре, что и труды Пекуровской, уже слиняв за бугор, и биографии членов политбюро ( ради заработка конечно, и кто бросит в них камень), и  книги о Бродском, где упирали, вероятно завистливо, если следовать подобной  на сексуальную мощь гения но в форме художественно хоть. Тут Кацов свинью и Соловьеву подложил медвежьей услугой, хотя, вроде, они тоже дружат.


«Не будь трехтомной скандальной биографии Лорэнса Томпсона о классике современной американской поэзии Роберте Фросте, культурология и сегодня продолжала бы безоглядно канонизировать философа-фермера и сельского мудреца из провинциального Нью-Гемпшира».

Во- первых, последний американский поэт – гений не классик «современной» литературы, а просто классик на все времена. И канонизирован он не по критериям скандальным или бульварным, а по качеству поэзии. Но других критериев ни Пекуровская, ни Кацов, видимо, не знают. И наверно поэт Кацов перепутал культурологию с сексологией. И отметим, ключевое слово - «скандал».


«То же касается и Уистена Одена — его стихи на родине популярны по-прежнему, но отношение в литературных кругах остается противоречивым. «Я рад, что этому г..ну пришел конец», — заявил знаменитый британский романист Энтони Пауэлл, когда Оден ушел из жизни в 1973 году. Негативное мнение о поэзии Одена американского поэта и литкритика Рэндалла Джаррелла, 11-го поэта-лауреата США (между 10-м и 12-м — Уильямсом Карлосом Уильямсом и Робертом Фростом), сыграло немалую роль в понимании поздней поэтики Одена. До войны «трансатлантический Гораций», как называл его Бродский, раздражал критиков правого толка своей поддержкой марксизма, а переехав в США, разочаровал и левых, которые не могли понять, как поэт-марксист может уехать за границу и отказаться воевать с фашистами. Правда, страсти в этом лагере улеглись, когда Оден женился на дочери Томаса Манна Эрике, дав возможность еврейке выехать из нацистской Германии».

И вот она центральная мысль поэтического ничтожества Г. Кацова, вон он литературный критерий – «Оден женился…». Этика выше Эстетики. И, видимо, пресловутые литературные круги те же, где вращаются эти беллетристы Пекуровская и Кацов, стихи которого не популярны даже в сетевых изданиях типа стихи.ру или поэзия.ру , где собираются одни графоманы. Кто – нибудь слышал о критике и поэте Джарреле?


«Из двух основных англоязычных стран, в США Бродский снискал уважение и доверие, войдя в американский литературно-либеральный истеблишмент, но оказался под шквалом критики в Великобритании («Бродского-поэта любили в Англии немногие, хотя и нежно. И даже любящие: сэр Исайя Берлин, Шеймус Хини, Джон ле Карре, Клайв Джеймс, Алан Дженсинс, Глин Максвелл любили его с большими оговорками, любили скорее обаятельного и умного собеседника, чем поэта...»). Большую часть из написанноого им по английски — и эссе, и поэтические тексты, и переводы — многие английские интеллектуалы не приняли, оценив как: старомодное (эссе) и беспомощное (поэзия) — у английского филолога и переводчика Дэниела Уайсборта; «великую американскую катастрофу» — в статье о сборнике «Урания» первого английского поэта Кристофера Рида. Или у одного из ведущих английских поэтов и критиков Крейга Рейна: «репутация, подвергнутая инфляции».»

А вот другой Нобелевский лауреат, Дерек Уолкотт, почерпнувший у Бродского не меньше, чем тот у Одена, и в чисто техническом плане, принимал его безоговорочно. И кто –нибудь слышал о «первом» английском поэте Риде?А вот что касается Дэниела Уайсборта, мужа Полухиной, то оставив в стороне его деятельность как филолога, как переводчик русской поэзии он совершенно некомпетентен, несмотря на сотрудничество и редакцию самой Полухиной. Да и эта его ремарка не соответствует действительности, т.е вранье.

Как пишет известный бродсковед Валентина Полухина, которая исследовала творчество Бродского вдоль и поперек, «Доналд Дэви полагает, что Бродский настолько перегружает свои стихи тропами, что не дает словам дышать... Знаменитый критик и поэт Алфред Алварец убежден, что Бродский не понял сути английской поэтики... Энн Стивенсон автопереводы Бродского кажутся просто банальными... Петер Леви считает Бродского второстепенным поэтом, плохим имитатором Одена.»


Да, это цитата из работы Полухиной, http://www.stosvet.net/9/polukhina/
И если прочесть ее полностью, а не вырывая цитаты шулерским жестом, то выяснится, что сказано там прямо противоположное, ибо сама Полухина фанатично предана Бродскому и его творчеству во всех его ипостасях. Вот к примеру:

«..С большими оговорками, любили скорее обаятельного и умного собеседника, чем поэта. Я не буду сейчас цитировать высокие оценки Одена, Стивена Спендера, Д. М. Томаса, Как правило, "английского" Бродского хвалят за христианскую тематику, за вопрошающий интеллект и сложный поток мышления,5за терпкий юмор и остроумие высшего порядка, за изобилие афоризмов, богатство культурных аллюзий8 и за техническую виртуозность. Другими словами, за то же, за что хвалят и любят его российские читатели и критики, только их список достоинств Бродского значительно короче.»

Или:
"…написавшего две статьи о Бродском, из которых Крэйг Рэйн выбирает два эпитета для английских стихов Бродского: "неуклюжие и искаженные" ("awkward and skewed"). Вторую статью Хини "Певец историй" Крэг Рэйн замалчивает, а между тем, в ней Хини говорит о "напряженности и дерзости" гения Бродского, о его "почти дикой интеллектуальной заряженности" и электризующей манере чтения. Как это далеко от мнения Крэйга Рэйна, считающего, что как мыслитель Бродский "глуп и банален" ("as a thinker, Brodsky is fatuous and banal").
В этих и в других статьях в скрытом, но легко обнаруживаемом, виде содержатся и другие причины неприятия Бродского английскими литераторами. Как ни странно, некоторые из них внелитературные, чисто политические и психологические. Начнем с того, что с первых дней своего пребывания вне Советского Союза Бродский отказывается следовать модели изгнанника. В нескольких интервью он отказывается от звания диссидента, отказывается "мазать ворота своего дома дегтем" и вообще отказывается делать трагедию из своего изгнания и наживать на этом капитал. Подобные заявления Бродского отпугнули от него всю левую интеллигенцию. Чтобы понять, какую цену Бродский заплатил за свои независимые взгляды не только в России, но и на Западе, достаточно сравнить его репутацию поэта, пострадавшего от тирании, с репутацией Ратушинской, которая никогда не разочаровывала английских журналистов и литераторов, оставаясь the darling of the English Press and English poets до последнего дня своего пребывания в Англии. Похвала Бродского ее стихам, написанным в тюрьме, была воспринята буквально как критиками, так и самой Ратушинской."

Вот так и обнаруживается тотальная ложь научной литературы Пекуровской и подмахивающего ей Кацова.

«Эти высказывания и авторитетные мнения дезавуируют «миф Бродского», приглушают блеск его виртуальных бронзовых и мраморных постаментов, созданных адептами, фанатами и безапелляционными последователями; позволяют без лишних умиления и восторга оценить с разных сторон одного из самых значимых, великих русских поэтов ХХ века».

А стоит ли считать авторитетным мнение самого Кацова? На основе подобной вульгарной филологии, где меряются постаментами и, измазав грязью, тут же возвеличивают. Можно ли подать апелляцию? Или заняться эпиляцией в зонах привлекающих пекуровских и соловьевых-клепиковых?


«Чтобы эту стратегию выстроить и провести в жизнь, убеждена Пекуровская, Иосифу Бродскому нередко приходилось подражать выбранным образцам и быть имитатором — как в жизни, так и в литературе. Здесь крайне важно отметить: Пекуровская прекрасно понимает, что такое «интертекст», и отдает себе отчет, что в наше время постмодерна реминисценция, оммаж, пастиш давно являются общепринятыми приемами, а иллюзорность эпитетов «гениальный» и «самобытный» объявлялась многократно. «Более того, — сообщает критик Бродского, — нам придется снять патину негативности с таких эпитетов, как “подражательный”, “имитаторский”, “эпигонский”, “миметический”. А это значит, что об авторской спонтанности, то есть оригинальности, уникальности, нужно будет говорить лишь в контексте авторского умения скрыть или, наоборот, выпятить сам факт копирования».

продолжение здесь:https://alsit25.livejournal.com/279192.html