June 4th, 2016

alsit

В ГЛУБЬ СТИХОТВОРЕНИЯ –WILLIAM SHAKESPEARE, SONNET 27 ИЛИ ПЕРЕВОД ОТ В.НАБОКОВА ДО Е. КАЛЯВИНОЙ


В. Набоков

Спешу я, утомясь, к целительной постели,
Где плоти суждено от странствий отдохнуть, -
Но только все труды от тела отлетели,
Пускается мой ум в паломнический путь.

Потоки дум моих, отсюда, издалека,
Настойчиво к твоим стремятся чудесам -
И держат, и влекут изменчивое око,
Открытое во тьму, знакомую слепцам.

Зато моей души таинственное зренье
Торопится помочь полночной слепоте;
Окрашивая ночь, твое отображенье
Дрожит, как самоцвет, в могильной темноте.

Так, ни тебе, ни мне покоя не давая,
Днем тело трудится, а ночью - мысль живая.

                                     
                                                1930

Набоков, как всегда, пользуется словарем с Шекспиром несовместимым, это архаика романтическая, «потоки дум», «око», «самоцвет». А если уж пользоваться архаикой, то надо бы времен Тредиаковского и Капниста. А выражение «труды от тела отлетели», тоже жемчужина, но пародийная. А «чудеса» здесь из спекуляций Нестерова о божественном происхождении адресата сонета, «чудотворца», да еше « в могильной темноте»! Гоголь, похороненный заживо, как мог бы заметить Нестеров, продолжая ассоциации и интерпретации. И это в 1930 году! Когда, фигурально выражаясь, уже написан Вертер модерна, Набоков пишет под Бенедиктова, западник, отрицающий почвенника Достоевского ( впрочем, скорее всего по стилистическим разногласиям), превращая Шекспира в славянофила с соответствующим словарем.
И главный переводчик Шекспировских сонетов С. Маршак:

«В этой динамике маршаковский перевод явно проигрывает набоковскому — и, чтобы "подхлестнуть текст", С. Маршак прибегает к повтору, нагнетающему экспрессию:
    ...Но только лягу, вновь пускаюсь в путь —
      В своих мечтах — к одной и той же цели.
       Мои мечты и чувства в сотый раз
             Идут к тебе дорогой пилигрима...
Получив это несколько насильственное ускорение, стих уже жестко развертывается по заданной в этой точке колее...
.
 Конечно, по части экспрессии Сцилле Маршака далеко до своей переводческой антитезы - Харибде Пастернака. От такой экспрессии хочется заснуть, мечтая о красивом. Однако, проблема не в этом. Маршак блистательно не понимает контекста Возрождения, начала Века Разума, который будет длиться еще 500 лет, пока, одряхлев, вместе со своим творением - мировоззрением Гуманизма, не отдаст душу со всеми ее мечтами о Человеке - центре Вселенной, вернувшись к той самой одной и той же цели. Если успеет. И эта цель не мы, как сказал Бродский. Ибо «мечты» если и чада ума, то ума мечтательного Манилово - Обломовского. Так происходит подмена одной культуры на другую, вместо взаимопроникновения культур, целенаправленное разобщение человечества, порождая будущие войны. Под повтором Нестеров видимо понимает три раза употреблённое слово «мечта», хотя у Шекспира два раза -«работа».
Мои мечты и чувства в сотый раз
Идут к тебе дорогой пилигрима,
И, не смыкая утомленных глаз,
Я вижу тьму, что и слепому зрима.

Для ума или разума места не оказалось в чувственном сонете. Но нашлось для ошибки существенной. У Шекспира - глядя в темноту, которую видят слепые, у Маршака - Я вижу тьму, что и слепому зрима. 
Слепые видят то, что не видят другие, за счет развитой тактильности, нпр. Или дару провидения, образно рассуждая. Поэтому труд разума позволяет рационалисту прозреть то, что видно чувственным слепцам, а не наоборот ( что и..).


Усердным взором сердца и ума
Во тьме тебя ищу, лишенный зренья.
И кажется великолепной тьма,
Когда в нее ты входишь светлой тенью.
Мне от любви покоя не найти.
И днем и ночью — я всегда в пути.

Тут несколько вольное изложение метафор Шекспира, с уничтожение сквозной метафоры. Но беспокоит другое - ради тебя, и ради меня самого, не знают покоя – пишет Шекспир, это образ любви двоих, а Маршак ходит один, забыв о любимой.

«Перевод Сергея Степанова отмечен стремлением к архаизации: "из­быть заботу", "вкусить сна", "зренью неподвластным", "взирает око". Про­блема заключается в том, что архаичность эта не выдержана: вдруг в текст вплетается — забредшая откуда Бог весть, чуть ли не из Барта с Фуко — "работа тела" или бодро-комсомольское "мысли по ночам... не дают по­коя нам", так что целое просто-напросто рассыпается».

Надо отдать должное Нестерову, что – то он все-таки понимает, ибо интерпретация Степанова, действительно плоха донельзя, как и весь полный свод его сонетов якобы Шекспира.

С. Степанов
В пути устав и чтоб избыть заботу,
В постели я вкусить желаю сна,
Но мысли тут берутся за работу,
Когда работа тела свершена,
И ревностным паломником далеко
В края твои к тебе они спешат.
Во тьму слепца мое взирает око,
И веки закрываться не хотят.
И тут виденьем, зренью неподвластным,
Встает пред взором мысленным моим
Твой образ, блещущий алмазом ясным, —
И ночи лик мне мнится молодым.
        Вот так днем — тело, мысли — по ночам,
         Влюбленным, не дают покоя нам.
1999
Остается заметить, что мыслей много, а паломник один

«Перевод Ирины Ковалевой намеренно лишен какого-то бы ни было форсирования голоса: главное в нем — подчеркнутое сохранение струк­туры мысли, когда она прибывает медленно и ровно, как прилив».

Трудно сказать, намерено или не намерено отсутствие форсирования голоса у Ковалевой, может ей просто не удался перевод со всей экспрессией Шекспира, которая выше выдвигалась, как существенный критерий оценки стихотворения. Но каким – то деликатным образом недостаток превращается в достоинство.

И. Ковалева

Когда дневная расточится тьма
И члены просят, утомясь, покоя
От странствий — настает черед ума:
Ему пуститься в странствие ночное.

А ведь неплохая строфа! И даже не свойственный Шекспиру анжамбеман, который
появится во времена Возрождения позднего.

К тебе мой дух, как добрый пилигрим,
Спешит и будит сомкнутые веки,
И ночи мрак ужасней перед ним,
Чем ночь, слепца объявшая навеки.

  А вот здесь мысль искажена до неузнаваемости, исчезла божественное прозрение разума, да и не дух путешествует, а разум!! Но Ковалева упорствует, что дух и до самого замка!
 Интересно же центральное место сонета у самого Шекспира «но воображаемое зрение моей души представляет моему невидящему взору твою тень», где все-таки, отрицая разум, появляется душа, которая станет предметом пристального изучения чуть позже, у Донна и его современников. Что-то же атеист или язычник Шекспир прозревал!
  
Но вот, наперекор бессилью глаз,
Твой образ светит мысленному зренью;
Старуху-ночь сверкающий алмаз
Дарит красой и юности цветеньем.

К сожалению, Ковалева и тут смягчает, убрав тень образа, а ведь тень должна отсылать и к царству Прозерпины, и даже к Платону, но конечно «образ» максимально близок к тени оригинала.

Так тело днем, а ночью дух в труде,     
И нет покоя нам с тобой нигде.

Про «и нет нам покоя…» песенного жанра было сказано выше в обсуждении трудов Степанова.


«Напротив, перевод Виктора Куллэ — подчеркнуто нервный: "в постель себя швырну", "мыслями опять/ спешу к тебе", "твой свет меня манит" — попытка "современного" Шекспира»,

Что тут особо современного понять трудно. «Манит», это архаика. А «швырну», это тот же «бух», дурная экспрессия. И, собственно, зачем осовременивать старину Шекспира? Люди ничуть не изменились с тех времен, разве стихи стали писать не столь умело. Но может что-то другое хорошо у Куллэ, что у него, как переводчика, получается, но редко, строфа, другая…

Путь одолев, в постель себя швырну,
надеясь хоть немного отдохнуть.
Но стоит плоти отойти ко сну —
сознание стремится в новый путь.



    Все в строфу поместить нельзя, но Шекспир узнается по игре слов, то что называется wit - разум каламбурный, трудится – труды ( workwork)


Издалека я мыслями опять
спешу к тебе, как пылкий пилигрим.
Всё тяжелее веки разлеплять,
чтоб видеть тьму, что внятна лишь слепым.




       Последняя строчка здесь верна, но «разлеплять» это перебор, такой же как «швырну» И не следует давать повод Нестерову делать ложные сопоставления, меняя ревностное паломничество на пылких паломников.


Но взору любящей души открыт
незримый для людского взгляда путь                                     

твой драгоценный свет меня манит
прекрасной делая ночную жуть.
Страшусь утратой оплатить покой,
и бодрствую — во имя нас с тобой.

 Куллэ здесь не эгоист, и даже в замке усиливает божественность содержания (во имя) которого там нет. Но все равно- жуть!

И прежде чем перейти к последнему переводу подборки и удивительной оценке его Нестеровым, расширим конкурс еще двумя переводами Нового Времени, а именно упомянутого выше А. Шаркашанэ и  поэта  А. Штыпеля. Ибо на наш взгляд подборку следовало ограничить всего четырьмя переводами, включая наиболее популярного у читателей Маршака, чтобы опустить его на последнее место, вопреки вкусам массового читателя Шекспира, которого мы потеряли.


А.Шаракшанэ


Окончив путешествие дневное,
Желанный отдых телу дать могу,
Но только лягу, странствие иное
В бессонном начинается мозгу:
Где б ни пристал я, мысли — пилигримы
К тебе свой начинают дальний путь.
Я провожаю их в полет незримый
И век тяжелых не могу сомкнуть.
Зато души всевидящие очи,
Незрячему, мне дарят образ твой.
Он светится алмазом в черной ночи,
Потемки наполняя красотой.
Так днем тружу я тело, ночью — разум,
Покоя нас двоих лишая разом.


        Как мы, уподобившись прозревшим слепцам, видим, сонет не менее благозвучен, чем у Маршака и столь же не экспрессивен, как у Ковалевой. Но, слава богу, нет и лексической экспрессии в стиле «Бух». Это скорее по разряду перевода вольного. Каждая строфа в отличие от оригинала начинается с новой мысли. Все тропы, метафоры Шекспира перетекают в свободное изложение сюжета. Не избежал переводчик и красивости «Он светится алмазом в черной ночи» в качестве метафоры. Но кое-что важное автор заметил, раздумывая над подстрочником. Осталось противопоставление не оставленного тела (членов) разуму, и синтез сонетный, после тезиса о теле и антитезиса о разуме.

О переводах А.Штыпеля написал А. Шайтанов http://magazines.russ.ru/arion/2005/1/sh21.html и вроде они ему нравятся, как альтернатива Маршаковским фальсификациям, надолго затормозивших приход таких поэтов, как И. Бродский, который прорвался к гениальности читая английских поэтов еще почти незрячий в английском языке в оригинале или по кошмарным переводам. Хорош ли перевод 27 сонета в его исполнении? Опять же поэт он отличный, что обычно мешает переводу.


А. Штыпель


Усталость тянет рухнуть на постель
(расправь суставы, путь дневной расчисль),
но тут, в мозгу дремавшая досель,
в иной поход меня уводит мысль:



И опять мы видим экспрессию лексическую, а не стилистическую - «рухнуть», и одинокую архаику - «расчисль» . И полное пренебрежение образами самого Шекспира. Ибо когда Мальбрук этого сонета находился в походе, то ни он, ни мысль в мозгу не дремали. Работало тело, чтобы потом сказать, что телесным тяготам (чувственному) противостоит разум, мысли. И конечно, скобки здесь недопустимы, просто поэт не смог согласовать высказывание.


из ночи в ночь к тебе, из дали в даль
я путь держу - упрямый пилигрим;
моих разъятых век темна печаль,
та, что знакома лишь слепцам одним.


Тут уже началась отсебятина полная, ибо ни о какой печали речи у Шекспира нет, и нет ее у слепцов в сонете. Там речь о том, что слепые видят то, что не видят зрячие. Но и пилигримы в поход не ходят, как лир. герой в первой строфе. Это то, что называется переводческий ляп.


Душа, незрячим зрением причаль
туда, где тень любимая - точь-в-точь
парящий в черном ужасе хрусталь -
волшебно омолаживает ночь




А поскольку здесь уже появляется душа, уподобленная плавучему средству, то с
сожалением приходится констатировать, что интерпретация сия, хуже, чем у Маршака намного, не говоря уже о Набокове. Об остальных фантазиях строфы уже и говорить неудобно. Как и о поразительном замке…Видимо, поэт вспомнил « Весь мир театр» и вставил в стишок. В одной беседе нас с В. Куллэ последний подвел основания под подобные изыски.


И, наконец, перевод Елены Калявиной -


И, наконец, перевод Елены Калявиной — в значительной мере перевод Шекспира на язык современных эмоций: при достаточно большой "конгруэнтности" оригиналу он все же не дает вчитать в текст тех богословских аллюзий, о которых говорилось выше, в нем осталась лишь любовная история — без "выхода наверх".
– пишет Нестеров. Вроде похвалил, но осадок, как говорится, остался. Каким –то образом достоинства превратились в недостатки… Нет в переводе богословского измерения, той самой метафизики, термина, ставшего общим местом, когда многозначительно закатывают очи и надувают интеллигентные щеки. Как мы выяснили выше, богословские аллюзии сонета, это всего лишь субъективные иллюзии беглого читателя поэзии Нестерова. В то же время «конгруэнтность» в переводе на русский язык означает – адекватность, полное совпадение двух текстов по энергетике, звучности, бережной передачи мыслей автора, сохранении лексики его на протяжении всего текста, то есть адекватной передачи стиля поэта и его эпохи. А эмоции не бывают современные или устарелые, это просто чушь. Человек ничуть не изменился со времен Адама и Евы. И, тем не менее, нельзя не согласиться с оценкой Нестерова, это, возможно, единственный вариант в истории перевода сонета 27 в максимальной степени адекватный оригиналу, хотя и не буквальный, слово в слово.


Е.Калявина


Устав от дел, спешу в постель, уснуть,
С дороги расслабляясь, ноет тело,
Но мысленно я вновь пускаюсь в путь,
Дав членам отдых, ум взялся за дело,
И помыслы — паломники тотчас
К тебе стремятся ревностью горячей,
Мне не дают сомкнуть бессонных глаз,
Я вижу мрак, как видит лишь незрячий,
И сердцем прозреваю образ твой,
Он, как алмаз, невидимый воочию,
Повис во мгле и страшный лик ночной
Преобразил — ночь стала юной ночью.      
Так разум мой — в ночи, а тело — днем
В заботах ради нас с тобой вдвоем.
2015

А что же пишет по поводу Шекспира И. Шайтанов?

Пока что приведем одно высказывание его, имеющее отношение к последнему замечанию Нестерова.

«Так распутывается то, что касается биографии, но не про­тивится ли такой расшифровке поэзия? Ренессансный сонет отнюдь не жанр прямого высказывания, напротив, его речевая установка — метафорическое слово. В сонете, прежде всего, ведут речь о любви; впрочем, о чем бы ни шла речь, она остается ме­тафорически уклончивой, шифрующей. Такова часть жанро­вой игры, и условие это не менее важное, чем — 14 строк».

Шифрует ли поэт свои стихи, и зачем? Может наоборот, расшифровывает то что зашифровала Природа и ее Создатель, не умеющий сам сочинять стихи, говоря метафорически. да и всякий сонет  не говоря уже всякой приличной поэзии - слово метафорическое.








alsit

« И. ШАЙТАНОВ. Перевод как интерпретация» без интерпретаций (продолжение)


SONNET 104

To me, fair friend, you never can be old,
For as you were, when first your eye I ey'd,
Such seems your beauty still. Three winters cold

Have from the forests shook three summers' pride,
Three beauteous springs to yellow autumn turn'd
In process of the seasons have I seen,
Three April perfumes in three hot Junes burn'd,
Since first I saw you fresh, which yet are green.
Ah! yet doth beauty, like a dial-hand,
Steal from his figure and no pace perceiv'd;
So your sweet hue, which methinks still doth stand,
Hath motion and mine eye may be deceiv'd:
   For fear of which, hear this, thou age unbred;
   Ere you were born, was beauty's summer dead


Подстрочик Шаракшанэ таков:
http://www.lib.ru/SHAKESPEARE/sonets-sharakshane-podstr.txt_with-big-pictures.html#102

 Для меня, прекрасный друг, ты не можешь состариться,
ибо каким ты был, когда я впервые узрел твои глаза,
такой мне по-прежнему представляется твоя красота. Три холодные зимы
отряхнули с лесов великолепие трех лет,
и три прелестные весны превратилась в желтую осень
в ходе чередования сезонов, -- вот что я наблюдал.
Три апрельских аромата сгорели в трех жарких июнях
с тех пор, как я впервые увидел тебя, который по-прежнему юн.
И все же красота, как стрелка часов,
украдкой удаляется от своей цифры*, хотя движения незаметно;
так и твоя прелестная внешность, которая, как мне кажется, остается неизменной [неподвижной],
на самом деле меняется [находится в движении], а мои глаза могут обманываться;
страшась этого, я скажу: послушай, век нерожденный,
еще до твоего рождения лето красоты умерло.

* В оригинале -- "figure", что создает игру слов на значениях "цифра" и "фигура"
     
                       В принципе все здесь верно. Но
season, вообще говоря, это год или пора года
Pride это в данном случае не великолепие, а надменность и гордость без осуждения, но самое точное - высшая степень; кульминация, расцвет, in the pride of the season — в разгаре года или времени года. Переходим к интерпретации сонета
      
                    Слово Шайтанову с его непременной привязкой к сору, из которого выросли стихи:

   Когда пытаются увидеть более поздний цикл, я его условно называю "сонеты 1603 года", то начинают его не с сонета 107-го,а чуть раньше — с сонета 104-го. Отсылка к реальным событиям, которую в нем подозревают, связана с навязчивым повтором одного и того же числа "з". Оно повторено пять раз! Если перевести арифметику в хронологию, то именно такой могла быть разлука с Саутгемптоном, чье заключение и разлука с по­этом тянулись именно три...
    Хочется сказать: три года, что комментаторы и делают. Автор самого обстоятельного (с точки зрения возможных источников, аналогий и всей суммы уже собранных сведений) комментария к сонетам в New Variorum Shakespeare X. Э. Роллинс, ничтоже сумняшеся, отмечает, что "три года" — часто повторяющийся в ренессансной лирике срок разлуки, и при­водит примеры.
   Однако в данном случае "три года" не требуют кавычек, если они предполагаются как знак цитатности из шекспиров­ского сонета, поскольку эта единица времени ни разу не упо­мянута! Случайно ли? Шекспир мерит время сезонами и ме­сяцами: три зимы, три лета, три весны, сменившиеся осенней желтизной (но прямо о трех осенях не сказано!), три апреля, три июня. В существующих переводах чаще всего опускаются назва­ния месяцев и сокращается употребление числа 3, а они — важны:
                
             Обращает внимание в самой интерпретации все –таки сомнение «может», а также «академический стиль» ничтоже сумняшеся … И это один эксперт другому!!

Однако в данном случае "три года" не требуют кавычек, если они предполагаются как знак цитатности из шекспиров­ского сонета, поскольку эта единица времени ни разу не упо­мянута! Случайно ли? Шекспир мерит время сезонами и ме­сяцами: три зимы, три лета, три весны, сменившиеся осенней желтизной (но прямо о трех осенях не сказано!), три апреля, три июня. В существующих переводах чаще всего опускаются назва­ния месяцев и сокращается употребление числа 3, а они — важны.

           Важны, конечно, раз сам Шекспир на цифре 3 сонет построил, да еще связал с часовой стрелкой и, скорее всего безотносительно установления адресата сонета.   Известно же сонет — это троичность - тезис, антитезис, синтез. Но это суждение ничтоже сумняшися…
           Шайтанов, снова и снова настаивая на том, что сонет следует за биографией Саутгемптона, говорит:

Итак, первые два катрена — календарное описание разлуки с точным указанием ее срока и упоминанием двух важнейших месяцев, обозначающих ее завершение. Сквозная мысль — а ты не состарился и не изменился.
            
             Обычно говорят о сквозной метафоре, ибо мысль в стихотворении не одна.    Шайтанов продолжает расшифровывать сонет (и тут уже выдержка из статьи обширна):

С разной степенью точности и подробности русские пе­реводчики справляются с катренами, но, когда дело доходит до рифмованного двустишия, происходит полный провал:
For fear of which, hear this, thou age unbred
Ere you were born was beauty's summer dead.
Подстрочный перевод в несколько проясняющем текст виде должен звучать приблизительно так: "Чтобы избавить [тебя] от этого страха [то есть подозрения, что перемены в тебе остаются незамеченными], выслушай следующее — ты с возрастом покончил: До того, как ты родился, красота лета умерла".
Что сей "возраст", с которым покончено, значит? В ори­гинале стоит "unbred", форма отрицания в прошедшем вре­мени от глагола "to breed", здесь — порождать. То есть "unbred" — положил чему-то конец, а именно — возрасту (age). По смыслу иначе — скорее: ты родился без возраста, а значит, ты не можешь стареть. Почему? Это как раз тот случай, когда комментаторы оригинала предпочитают не объяснять ничего, предполагая, видимо, что все и так понятно (Довер Уилсон); толковать значенияпо отдельности (Стивен Бут); либо в самом общем смысле:
"...Тема того, насколько преходящи смертные формы" (Хе­лен Вендлер). Русские комментаторы (А. Аникст, С. Радлов) в этом месте молчат, так что от комментаторов переводчику помощи мало.      
Ясно, что первая строчка двустишия примыкает ко второй и без нее не может быть интерпретирована. Вместе они должны подвести итог всему сонету. Каким этот итог видится переводчикам? Первое, что бросается в глаза, — это пол- ное несовпадение результатов их прочтения. Как будто они переводили разный текст, впрочем, нередко трудно понять, что они сказали. С. Маршак произнес нечто то ли таинственное, то ли невнятное: "И если уж закат необходим, — / Он был перед рождением твоим"?! Перевод с косноязычно-поэтического на про­заический: если смерть неизбежна, то она случилась до твоего рождения, то есть ты не умрешь. С Маршаком согласен и Финкель, его перевод обычно уточняющий, но здесь скорее еще более запутывающий дело: "Так знай: от многих отлетел их цвет, / Когда и не являлся ты на свет". Оставлю без коммента­рия поэтические "достоинства" обоих переводов.
Более распространена иная смысловая версия, согласно которой мысль обращена не к Другу с сообщением о навсегда минувшей его смерти, а в неопределенное (как его опреде­лишь, если о нем ни слова в оригинале!) будущее, которому говорят о том, что красота осталась в прошлом, вероятно, имея в виду красоту уже ушедшего Друга. Этот путь открыл Модест Чайковский, чей перевод в начале XX века во всем, кроме этого заключительного и злополучного двустишия, ед­ва ли не наиболее удачный: "Так знайте же, грядущие творе­нья, / Краса прошла до вашего рожденья". Понятно, что к раздаче красоты не успели грядущие творенья (кто это?), или, как у В. Шаракшанэ, "века": "Услышьте же, грядущие ве­ка: / Была краса когда-то велика". Ни единое слово не имеет соответствия в оригинале!
Кажется, все современные переводы колеблются между этими двумя версиями — обращения к Другу: "Пусть было ле­то красоты мертво, / Но только до рожденья твоего" (В. Микушевич); или в будущее: "Все, кто родятся позже твоего, / Поймут, что лето красоты мертво" (Юрий Лифшиц).
      И все это имеет очень мало отношения к тому, что сказа­но в оригинале (не говоря о поэзии): ты уничтожил возраст, родившись после того, как красота лета умерла... Когда же Юный Друг родился? Если прочесть текст совсем буквально:
ты уничтожил возраст, родившись... Сделаю предположение биографического порядка, которого мне не приходилось встречать ранее (что не значит, что оно никем не было высказано, учитывая необозримость шекспировской индустрии, но, во всяком случае, — ни в о ном из основных на сегодняшний день изданий сонетов).
            Что если последнюю строку следует читать не метафорически, не иносказательно, а буквально: ты родился, когда окончилось лето, то есть ОСЕНЬЮ?.. И, следовательно, я поздравляю тебя с днем рождения — у Саутгемптона оно приходится на б октября. В 1603-м ему исполнилось тридцать лет. Срок серьезный, когда, по меркам той эпохи, ощущается дыхание если не старости, то возраста. Поздравляя, есть прямой смысл сказать, что ты все еще тот, каков и был, возраст   над тобой не властен, тем более — сказать после разлуки.

Это поэт и говорит, облекая поздравление в форму мета­форического (он все же — поэт) комплимента, остроумно подхватывающего и итожащего предшествующие подсчеты времени разлуки и опасение, что все-таки изменения незримо подкрадываются. Настойчиво утвержденный срок календарного течения времени и подлежит опровержению в от­ношении юбиляра. Саутгемптон не подвластен календарю по той простой причине, что родился вопреки правилу воз­рождения и умирания жизни: не весной, а — осенью. Раз так, то и возраста бояться нечего: возраст/календарь не властен над тем, кто выпадает из природного циклического кругово­рота.
Можно возразить, что, по этой логике, вне возраста — каж­дый, рожденный осенью, зимой и даже летом. Но о каждом здесь речи нет. Есть поздравление конкретному лицу по кон­кретному поводу, оформленное как остроумный комплимент:

Отвергнув календарь, родился ты
При увяданье летней красоты.

       Возразить можно, ибо логика, как нам кажется, здесь порочная. Во-первых Шайтанов сводит своей расшифровкой Шекспира к пародийному поэту Чапека, ибо за всеми метафорами, как оказывается, стоят всего лишь события из жизни Саутгемптона.

         Во-вторых, он опять исходит из положения, что «друг» — это именно Саутгемптон, А поскольку, существует несколько претендентов на роль «друга», то если это другой человек, то вся интерпретация рассыпается, и перевод получится ложный. Переводить надо не собственные концепции, а текст сонета, оставляя читателю самому парить ассоциациями в силу его эрудиции или культуры вообще. Конечно, держа в уме и биографию, и культурный фон эпохи, времени.

       И если прочесть в замке слово age, не как возраст, а как век, то частное событие, как у всех великих поэтов, превращается в общее, метафизику, а не в арифметику, на которой построена форма сонета, но не содержание.

Чтобы избавить [тебя] от этого страха [то есть подозрения, что перемены в тебе остаются незамеченными], выслушай следующее — ты с возрастом покончил: До того, как ты родился, красота лета умерла".
   
Дает подстрочник Шайтанов (расшифровывая и его), но неверный, ибо уже исходит из своей концепции, а верный дает Шаракшанэ, просто читающий сонет.

страшась этого, я скажу: послушай, век нерожденный,
еще до твоего рождения лето красоты умерло.
For fear of which, hear this, thou age unbred;
Ere you were born, was beauty's summer dead

   Здесь же через запятую явное обращение к веку!! И тогда подарочная безделушка становится пророчеством или приговором новому времени.

К твоему не рождению красота лета, расцвета цивилизации, умерла.
      
       А ведь есть еще одна коннотация - невоспитанный век! И это уж точно не невоспитанный возраст.

       И тут уже можно писать докторскую диссертацию о блистательно мрачном Средневековье, Возрождении, Шекспире, Донне, Билле о Правах, Реформации, Техническом и Политическом прогрессе вплоть до нынешнего заката Европы! И даже опубликовать ее в Вопросах Литературы, отличном журнале, с лучшим в Новом Времени России редактором И. Шайтановым…

        А что касается Шаракшанэ, о котором тот же автор сказал следующее в аналогичной публикации в своем журнале «Вопросы Литературы»:

В качестве основных переводов мной выбраны три: классические для русского читателя переводы С. Маршака и А. Финкеля, а также сравнительно недавний перевод В. Шаракшанэ, в русской традиции претендующий на максимальную приближенность к оригиналу, поскольку выполненный на основе предваряющего перевод подстрочника, который затем автор подрифмовал. Назвать результат стихотворным переводом язык не поворачивается (впрочем, он порой никак не хуже иной переводческой продукции), но степень приближения к оригиналу (хотя и уменьшающаяся в процессе подрифмовки), пожалуй, наивысшая с точки зрения буквального прочтения.
    
то это сильно напоминает рецензию А. Нестерова в предыдущей главе   - полное соответствие, а потому и плохо. Хотя сам Шайтанов воспринимает стихи более чем буквально. Тем не менее, с переводом он справился лучше Шаракшанэ, несмотря на «подрифмовку», и если бы не напутал в замке, то может и теория интерпретации звучала бы убедительней.


И что же «подрифмовал» Шаракшанэ правильно прочтя Шекспира?

Мой друг, ты для меня не станешь старым,
С тех пор, как посмотрел в твои глаза,
Считаю облик твой прекрасным самым -
Изысканна, пленительна краса.

Чередовались разные сезоны,
Я наблюдал, прошло немало лет,
Ты всё такой же юный, как с иконы,
Почти не изменившийся портрет.

Но красота, как стрелка часовая,
Что вечно удаляется от цифр
И внешность изменяется любая -
Обманчив взгляд, я знаю, мой кумир.

Боюсь сказать: "О, нерождённый век,
Уж лето красоты прервало бег."


       Ни разу не появилась цифра три, зато появилась немыслимая здесь икона…и наверно Портрет Дориана Грея. Красота (по сравнению) от цифр не удаляется. Но появляется опереточный кумир, видимо аналог «милому другу » Маршака… и замок совершенно невнятен. Также как у всех не прочитавших этот сонет от С. Маршака до Ю. Лифшица. Можно добавить, что eye I ey'd, не «посмотрел в глаза» - а ел глазами, страстно искал твоего взгляда, но это уже не интерпретация. К тому же один комментатор утверждает, что это «rhetorical gimcrack», риторическое косноязычие, но красивое, а Лоуренс Оливье в этом месте в кино «Любовь средь руин» даже заикается.

      Итак, оказывается, что интерпретации, основанные на реальных событиях, дело, конечно, увлекательное, если биографии и исторические события времени написания стихотворения интересней самого стихотворения и развлекают почтеннейшую публику. Но существует только одна интерпретация стихотворения со всеми ее ассоциациями и отсылками к культурному фону стихотворения, та, которую предполагал сам автор оригинала. Или - все что необходимо для перевода находится в самом тексте стихотворения, где слово читается не словарем, а всем контекстом.

alsit

« И. ШАЙТАНОВ. Перевод как интерпретация» без интерпретаций (продолжение)


Об авторе » А.Аникст. Шекспир
» Глава 5. «Единственный потрясатель сцены»
» «Светловолосый друг» и «смуглая дама»
Раз уж мы вступили на шаткую почву догадок и предположений, нельзя умолчать о сонетах Шекспира. Мы говорили выше, что едва ли можно считать их произведениями автобиографического характера в прямом смысле. Возможно, что многие из сонетов следует рассматривать как литературные эксперименты на темы, весьма распространенные в поэзии Возрождения, что подтверждается сравнением сонетов Шекспира с сонетами его современников.
И все же слишком велик соблазн, чтобы можно было совершенно отказаться от поисков в сонетах личных признаний Шекспира. Даже если он писал сонет, так сказать, на заданную тему, то не мог не вложить в него хоть какую-то долю личного опыта, собственных переживаний, конечно, преобразив их, как того требовали каноны поэзии. - Большинство из 154 сонетов Шекспира адресовано некоему другу, которого он ни разу не называет по имени. О нем известно лишь, что он моложе автора сонетов. По-видимому, он занимает и более высокое общественное положение. Если он был знатен, то вполне вероятно, что сонеты адресованы графу Саутгемптону, которому Шекспир посвятил также свои поэмы. Но с таким же успехом адресатом мог быть какой-нибудь другой молодой вельможа. Первое посмертное издание пьес Шекспира было посвящено графам Пембруку и Монтгомери. В посвящении отмечалось, что оба графа «оказывали честь как пьесам, так и их автору», затем повторяется, что им «нравились некоторые из этих пьес, когда их играли, еще до того, как они были напечатаны». Из этого можно заключить, что, кроме Саутгемптона, Шекспиру оказывали покровительство другие меценаты. Уильям Герберт родился в 1580 году и был на четырнадцать лет моложе Шекспира и на столько же лет пережил его (умер в» 1630 году). Его младший брат Филипп Герберт получил титул графа Монтгомери. Уильям Герберт наряду с Саутгемптоном называется среди тех, кому Шекспир мог посвятить свои сонеты.
Поскольку нет никаких данных, чтобы определить, кто был молодым другом, которого воспел Шекспир, мы не станем терять время на бесплодные догадки.
        
    И он прав. Или у Шекспира было много любовников. Тут та же ситуация, что и с установлением личности автора «Шекспира», каждая версия отвергает другую, как и в случае «Шолохова», достоверно, пожалуй, только то, что «Как закалялась сталь» написали Колосов, Караваева и Серафимович, последний вроде бы тоже принимал участие в проекте «Шолохов». Посему исходить из идеи, что «Друг» именно Саутгемптон нельзя.

«Там, где речь идет о смертной луне, смысловая неточность (соотнесенная с историческим смыслом) вполне очевидна. Английский глагол "endured" в отношении затмения может быть передан русским глаголом "пережить", но здесь— не всмысле продолжающейся жизни, а в смысле того, что это испы­тание выпало на долю смертной луны, для которой, в отличие от ее небесного эпонима, затмение — знак смерти. Именно таки произошло с той, чьим эмблематическим образом была дев ственная луна-Диана, — с королевой Елизаветой.
        Все проясняется, если предположить, что первый катрен —о прерванном (с восхождением на трон короля Якова I Стюар­та) заключении в Тауэре графа Саутгемптона, который попал туда за участие в восстании своего друга и родственника графа Эссекса в феврале 1601 года. Второй катрен — смерть Елизаве- ты и смутное ожидание нового короля, чья мать, Мария Стюарт, была казнена в период предшествующего правления. Как- то он поведет себя, не захочет ли мстить? Были и другие сомнения и предсказания, но все разрешилось, по крайней мере, в первый момент, — ко всеобщему облегчению.
        Если следовать этим историческим обстоятельствам, то текст заметно проясняется, что я и попытался показать в собственном переводе».
        
        Что касается Луны, то это тоже сомнительно, ибо у Шекспира образ Луны встречается часто и по разным поводам. А, как мы видели, привязка к Елизавете или графу тоже натянута. Скорее и всего лишь, можно предположить, что поскольку стихотворение кончается теми же словами, что и сонет 18 -

So long as men can breathe, or eyes can see,
  So long lives this, and this gives life to thee.

то, что адресат тот же, что и в первых сонетах «К другу», и вариация «я памятник себе воздвиг …»   но с оттенком гимна самой речи -
«пока она злобно торжествует над безжизненными и безъязыкими племенами».
       
Ибо под племенами здесь подразумеваются не какие-то варвары, а просто не поэты, безъязыкие народы, включая собственный, что исключает политический подтекст и все эти заключения в тюрьмы врагов тиранов. А «юридическая» метафора в тезисе сонета, указывает на формирование в период Возрождения словаря права (в данном случае гражданского права на обладание), поиск лексики рождающегося гуманизма язычников - атеистов Возрождения, с оглядкой на право римское для будущих Капитолиев и Белых Домов.
        
                 Или, как верно замечает Шайтанов, противореча самому себе:


Ренессансный сонет отнюдь не жанр прямого высказывания, напротив, его речевая установка — метафорическое слово. В сонете, прежде всего, ведут речь о любви; впрочем, о чем бы ни шла речь, она остается ме­тафорически уклончивой, шифрующей. Такова часть жанро­вой игры, и условие это не менее важное, чем — 14 строк.
     
                  И Шайтанов дает фрагмент своего перевода


Мой вечный страх и вещий хор пророчеств —
Что станется, любовь моя, с тобой,
Теряют силу, как только просрочен,
Твой договор с затворницей-судьбой.     
Затмился смертный лик луны-богини;     
Авгуры оказались в дураках;
Тревоги нет — мир воцарился, ныне  
Он шествует с оливою в руках.

      И тут в затворницы попала судьба, а не граф, да и затворница это та, кто выходить не хочет. Высказывание не менее смутное, чем у Маршака, и требует новых интерпретаций, оставляя нас в дураках.
      
       Далее Шайтанов опять приводит пример против своей теории интерпретаций и многозначительности смыслов, а именно, более чем уместный здесь пример издевательства Чапека над теориями интерпретаций.

Ренессансный сонетист владеет искусством поэтического иносказания, не менее сложным и не менее конкретным, чем поэт-символист из рассказа Карела Чапека "Поэт".

          Но ведь что может быть конкретнее и менее таинственным чем, число 235, вычисленное по стишку туманного поэта у Чапека? 

       А вот продолжение 107- го сонета его пера

Так благодать, разлитая над нами,
Свежит любовь, а смерть теперь вольна,
Невластная над этими строками,
Глумиться в безглагольных племенах.
В моих стихах переживешь ты впредь
И блеск владык, и памятников медь.

        Тоже плохо, ибо благодать – термин христианский, да еще «свежит» т.е. освежает любовь, вообще архаическая галантерейная семантика… и хотя «глаголом жги…», в данном случае, замена безъязыкости безглагольностью отдает ошибкой, ибо в слове безъязыкий уже содержится язычество, возможно преодолеваемое Шекспиром в это время, или прозреваемое, как залог вечной войны, а не олив.
 
             Но как справился Шаракшанэ, не поленившийся даже написать подстрочник, не очень вдаваясь в исторические ассоциации?


Ни собственные страхи, ни пророки --
Провидцы мировых судеб и дел --
Моей любви не могут ставить сроки,
Поверив, будто есть у ней предел.
Смешны авгурам прежние печали.
Из тени вышла смертная луна.
Годину бед оливы увенчали,
И мир на все объявлен времена.
Впитав целебный дух эпохи новой,
Любовь воспряла. Мне стихи даны,
А им подвластна Смерть -- тиран суровый
Племен, что безъязыки и темны.
Здесь -- памятник тебе, он сохранится,
Хоть рухнет и монаршая гробница.
      
            Первая строфа не получилась из-за сложной «юридической» метафоры, он просто ее выбросил, как и Маршак, сказав общее место, вторая – тоже упрощена, да еще появились печальные (!) авгуры. Однако дальше Шаракшанэ понял, что суть сонета в смене эпох, но и все тут, смяв концовку скороговоркой.

        
           Любопытные могут оценить попытки перевода остальных переводчиков, если они этот сонет переводили, а именно В.П. Боткина, В.С. Межевича, М.Н. Островского, И. Мамуна, В.Г. Бенедиктова, Ф.А. Червинского . С. Ильина, К. Случевского    К. Фофанова , В. Брюсова, В. Лихачева, Н. Холодковского , А. Федорова , В. Мазуркевича , Т. Щепкиной-Куперник П. Карпа, Р. Винонена, В. Орла, Б. Кушнера, Д. Щедровицкого, А. Васильчикова, Г, Кружкова, Д. Кузьмина, И. Астерман , Н. Гербеля, Игн. Ивановского, С. Степанова, И. Фрадкина, В. Микушевича. … И несть им числа…хотя Ивановский умелый переводчик, судя по Байрону его.

Нпр. Микушевич из рук вон плохо –
           
                   Ни мировая чуткая душа,

                Ни мысль моя среди моих тревог
                Не защитят, предчувствием страша,
                Любовь мою, судьбы моей залог.

Но это не предел еще, вот один из новых – Ю. Лифшиц, известный тем что даже написал инструкцию - «Как переводить сонеты Шекспира».

Ни ужас мой, ни вещий дух миров,
что полон грёз о бренных существах,
не ведают, срок действия каков
моей любви, чей неизбежен крах.
Тогда уже лучше держаться Маршака….
             
А мы вместе с Шайтановым переходим к сонету 104
alsit

«И. ШАЙТАНОВ. Перевод как интерпретация» без интерпретаций

            Упомянутая в предыдущей главе статья Шайтанова начинается с довольно известных фактов и проблем - верно ли делить свод сонетов на две части («Другу» и «Смуглой Леди), кто скрывается за посвящением W. Н и тому подобное, что полагается писать в таких случаях.


«Однако сейчас, не повторяя аргументов в пользу Саутгемптона, относящихся к началу 1590-х обратимся к более позд­нему времени: Шекспир мог вернуться к сонетному жанру че­рез десяток лет после того, как начал в нем работать
Повод для этого также подсказывает биография Саутгемптона, ибо без соотнесения с некоторыми ее фактами ряд шекспиров­ских сонетов оказываются совершенно непонятными. Имен­но это демонстрирует традиция их русского перевода».
                
А вот это уже интересно, поскольку, вероятно, справедливо, сонеты 2 -й сотни сильно отличаются от сонетов первой. Там появляется довольно серьезная метафизика, а не только основная любовная тема.
           И тут возникает суждение любопытное:

Если не единственным привязанным к реальным событиям, то крайне редким у Шекспира считается сонет 107, где в строке о "смертной луне": "The mortal moon hath her eclipse endured", — небезосновательно видят аллюзию на смерть ко­ролевы Елизаветы в марте 1603 года.
      
             Или другими словами, Шайтанов предлагает не связывать интерпретацию сонетов с реальными событиями, включая биографию самого автора. Раз этот случай единственный. Но достаточно ли оснований и кто эти, кто видит аллюзию?

           Ибо тут же он утверждает обратное:

Тогда первые 8 строк представляют собой пейзаж исторических обстоятельств. Только эта трактовка, как мне кажется, и позволяет про­рваться сквозь хитросплетение метафорических намеков. Иначе же выходит что-то глубокомысленное, но мало внят­ное, как в большинстве русских переводов. Обратимся к классике — к С. Маршаку.
        
            Прежде чем обратиться к Маршаку и другим аналогичным интерпретаторам, надо прочесть самого Шекспира, тоже ведь классик.


Sonnet CVII
Not mine own fears, nor the prophetic soul
Of the wide world dreaming on things to come,
Can yet the lease of my true love control,
Supposed as forfeit to a confined doom.
The mortal moon hath her eclipse endured,
And the sad augurs mock their own presage;
Incertainties now crown themselves assured,
And peace proclaims olives of endless age.
Now with the drops of this most balmy time,
My love looks fresh, and Death to me subscribes,
Since, spite of him, I'll live in this poor rhyme,
While he insults o'er dull and speechless tribes:
   And thou in this shalt find thy monument,
   When tyrants' crests and tombs of brass are spent.

  
            Действительно, комментаторы полагают содержание смутным и ищут исторические прототипы (Елизавету) или события (лунное затмение за год до написания сонета) - http://www.shakespeares-sonnets.com/sonnet/107.
Это сборник подстрочников сонетов Шаракшанэ, и он говорит то же самое, что приводит в цитируемой статье Шайтанов, но приводит вдумчивый подстрочник.


Ни мои собственные страхи, ни пророческая душа
всего мира, воображая грядущее,
все же не могут определить срок моей истинной любви,
полагая ее ограниченной роковым пределом*.
Смертная луна пережила [испытала] свое затмение**,
и мрачные авгуры смеются над собственным пророчеством;
то, что было неопределенным, теперь торжествует [венчается короной], став   надеждым,
и мир провозглашает оливы на вечное время***.
Теперь, с каплями этого целительнейшего времени,
моя любовь выглядит свежей, и Смерть мне подчиняется,
так как вопреки ей я буду жить в этих бедных стихах,
пока она злобно торжествует над тупыми и безъязыкими племенами.
И ты в этом моем творчестве обретешь себе памятник,
когда гербы и гробницы тиранов истлеют.

* По единодушному мнению исследователей, сонет 107 содержит ряд намеков на важные внешние обстоятельства, возможно, исторического характера. Однако в том, что это за обстоятельства, исследователи расходятся, предлагая широкий выбор возможных толкований. Так, строки 3-4, возможно, содержат намек на освобождение из тюрьмы адресата сонетов, которым считается либо лорд Саутгемптона, либо лорд Пембрук (оба были в разное время подвергнуты тюремному заключению по политическим причинам). Отсюда следуют разные выводы относительно датировки сонета, поскольку Пембрук был освобожден в марте или апреле 1601 г., а Саутгемптон -- в апреле 1603 г.
** Под "смертной луной" обычно понимают королеву Елизавету, но на роль "затмения" выдвигают различные события. Дело осложняется тем, что глагол "endure", помимо основных в современном языке значений "пережить", "перенести", "выстоять", в 16 в. мог употребляться в значении "испытать", "претерпеть (без сопротивления)". С учетом этого, комментаторы истолковывают это место либо как указание на какую-то победу
Елизаветы (разгром испанской Армады, подавление заговора, выздоровление от болезни), либо на ее смерть в 1603 г.
*** В зависимости от истолкования (см. предыдущую сноску), в строках 7-8 речь может идти либо о победоносном избавлении Елизаветы от какой-то угрозы, либо о последовавшем за ее смертью восшествии на престол короля Якова I, которое, вопреки опасениям, произошло мирно, без гражданской смуты. В чем бы ни заключалось это событие, автор сонета говорит о нем в самом радостном и возвышенном духе, очевидно, считая его важным не только для монархии и Англии, но связывая с ним и свои личные надежды.
       
В самом же сонете говорится конкретно и без истолкований следующее, прибегая к подстрочнику того же Шаракшанэ выше, но выправив его.

Ни мои собственные страхи, ни пророческая душа
всего мира, воображая грядущее,
все же не могут сдать в наем владения моей возлюбленной( ого?),

В предположении, что даже рок ограничен в правах

            Или дословно - конфисковать в пользу судьбы, не всемогущей, когда дело касается любви, поэт утверждает, что не в праве возлюбленной ( или «…ого») лишать его самого права быть овладевшим ею (им) , что значительно шире общего места про ограниченность срока жизни, достаточно того , что на смерть намекает « смертная» луна ниже.

Смертная луна пережила свое затмение,
и печальные авгуры издеваются над собственным пророчеством;
Неопределенность, теперь венчается короной, став определённым,

и мир провозглашает оливы на вечное время.
Теперь, с каплями этого целительного времени,
моя любовь выглядит здоровей, и Смерть мне подчиняется,
так как вопреки ей я буду жить в этих слабых стихах,

пока она злобно торжествует над безжизненными и безъязыкими племенами.
И ты в этом моем творчестве обретешь себе памятник,
когда гербы тиранов и медные гробницы исчезнут.
  
       
             Вот один из анализов сонета:
http://www.shakespeares-sonnets.com/sonnet/107 , процитируем анализ первой строфы.

the lease = временное владение чем –то. Это юридическая терминология, закон, определяющий условия, на которых сдается собственность. Любовник обладает любовником на условиях, которое определяет Время в силу смертности обоих.
control = ограничение, удерживание, управление. Также – опровержение, порицание, Однако, это слово у Шекспира обычно – властвовать , доминировать, применять право владения.

И наконец,

Supposed as forfeit to a confined doom.
forfeit - лишиться в результате конфискации, потерять право на что-либо.

«Предполагаемый» – антецедент (предпосылка в силлогизме) здесь «страхи…)   или просто мой возлюбленный. Но грамматически и по смыслу это относится, скорее всего, к владению возлюбленного, ибо по месту расположения во фразе ближе всего к « лишению имущества в пользу кого-то», ограничение в правах или в свободе действий, и, в частности, как наказание».

                   Иными словами, мы имеем дело с классической «юридической метафорой» отношений меж любовниками, как и в остальных сонетах Шекспира, где таковые метафоры наличествуют. Сумма слов из юридических понятий, дает однозначно правовой контекст.


Шайтанов начинает с критики Маршака.
 
    Ни собственный мой страх, ни вещий взор
    Вселенной всей, глядящей вдаль прилежно,
    Не знают, до каких дана мне пор
    Любовь, чья смерть казалась неизбежной.
    Свое затменье смертная луна ,
    Пережила назло пророкам лживым.
    Надежда вновь на трон возведена,
    И долгий мир сулит расцвет оливам.

В первом катрене недостаточное понимание того, о чем идет речь, компенсируется поэтической риторикой, звуча­ щей двусмысленно в силу того, что переводчик, кажется, так и не сделал выбор в пользу того или другого значения анг­лийского "my true love". ренессансной поэзии     это выражение обозначает "верного влюбленного/любяще-го". По-русски "до каких дана мне пор" в отношении любви   предполагает чувство, а "чья смерть" — человека.      
Однако самое темное место касается главного: чего же ни   я, ни весь мир (wide world) в своих пророчествах не могл знать? У Маршака получается, что скрыт срок жизни/продолжительности любви; в оригинале — срок заточения. Хотя,   это нужно признать, о заточении сказано с метафорической            уклончивостью: "...the lease of my true love... / Supposed as forfeit to a confined doom". Дословно: "Временный срок, на который моя любовь... / Предполагается жертвой стесненной судьбе..."Значения ряда слов явно скользящие, метафорически двусмысленные, но любопытно, что это скольжение происходит вокруг понятий, всего более употребимых в юридиче­ском языке.
Среди многих значений слова "lease" основная смысловая связка исторических значений (по Оксфордскому словарю — OED) выстраивается так: невозделанная земля — земля, от­данная во временное пользование — аренда. Еще разнообразнее и сложнее круг значений вокруг слова "forfeit": нарушение закона; нечто, утраченное по закону; штраф, наложенный за нарушение закона; утрата чего-то по закону.
Метафорический ряд у Шекспира очень часто вовлекает юридические аналогии (чаще, пожалуй, лишь природные). Но здесь, кажется, есть прямой повод для подобного иносказания: освобождение Саутгемптона и грядущая встреча с ним поэта. Почему об этом не сказать прямо? Во-первых, такое напомина­ние едва ли было бы приятно бывшему сидельцу Тауэра, а те­перь обласканному и осыпанному милостями нового монарха (Саутгемптону), удостоенному высшего ордена— Подвязки. Прямо из Тауэра он призван в свиту короля Иакова, находяще­гося на пути из Эдинбурга в Лондон.

            Если подытожить эту интерпретацию, то Шайтанов полагает, что установление связи реальных исторических событий и текста сонета поможет разгадать тайный замысел его и тем самым дать возможность переводчику создать адекватный перевод, либо столь же таинственный, либо адекватный после верной интерпретации. Однако интерпретация его строится на ложном синониме (помимо уверенности, что «друг» уже разоблачен). Верно утверждая, что Маршак не понял то, что переводил, сам Шайтанов пишет:


« У Маршака получается, что скрыт срок жизни/продолжительности любви; в оригинале — срок заточения».

          А заточение у него вышло из связи содержания сонета с биографией Саутгемптона. Хотя слово «confined» означает здесь не заточение, а прочитывается в контексте всей фразы, где содержится аж 4 слова юридического лексикона (гражданского права, точнее говоря), те. Ограниченный, Ограничивает и тогда «юридическая» метафора опровергает интерпретацию Шайтанова.   Ибо если Шекспир заговорил на языке права, то это всего лишь метафора любовных отношений. Овладения друг другом, говоря эротически. Так что Маршак видимо прав, хотя перевел дурно для чайников.
a confined doom – ограниченный рок, судьба.
              
И тогда сам Саутгемптон не может никак оказаться при таком эпитете! Будучи и сам объектом безжалостного рока. Причем, сам же Шайтанов пишет о «юридических» метафорах. Поэтому Шекспир высказался вполне «прямо» и ничего не шифровал.
  
            Хотя, действительно, в сонете есть игра, и поэтому он, скорее всего, полноценно не переводим. Вот что пишет вдумчивый интерпретатор Хелен Вендор в своих интерпретациях к сонетам. «Лексика этого сонета крайне изыскана и сильно латинизирована, конечно там присутствуют и слова англо-саксонских корней, но… в основном это слова пришедшие из греческого, латыни и французского.» И она насчитывает 32 слова иностранного происхождения, что отражает, по ее мнению, отношения макрокосмоса «мира» и микрокосмоса персональный любви, пока в финале, где речь о собственно поэзии, космосы не меняются местами.         
               Но самое интересное не это, замечает комментатор, а именно что
многие слова там составные, каламбурные (pun – по-английски) pro- pheticcon- finedau-gur итд.   И она заключает – Вряд ли следует мучать смысл сонета, ища исторические аллюзии, ибо он хорош и без них.
Ей вторит наш Аникст:
.