alsit25 (alsit25) wrote,
alsit25
alsit25

Category:

Киплинг и «дедовщина» продолжение

What wondrous beauty! From this moment I
efface from my mind all women.
Terence [Eunuch II.3.296]


Fill for me a brimming bowl
And in it let me drown my soul:
But put therein some drug, designed
To Banish Women from my mind:
For I want not the stream inspiring
That fills the mind with--fond desiring,
But I want as deep a draught
As e'er from Lethe's wave was quaff'd;
From my despairing heart to charm
The Image of the fairest form
That e'er my reveling eyes beheld,
That e'er my wandering fancy spell'd.
In vain! away I cannot chace
The melting softness of that face,
The beaminess of those bright eyes,
That breast--earth's only Paradise.
My sight will never more be blest;
For all I see has lost its zest:
Nor with delight can I explore,
The Classic page, or Muse's lore.
Had she but known how beat my heart,
And with one smile reliev'd its smart
I should have felt a sweet relief,
I should have felt ``the joy of grief.''
Yet as the Tuscan mid the snow
Of Lapland dreams on sweet Arno,
Even so for ever shall she be
The Halo of my Memory.


Существует вариант 6 строки  That heats the sense with lewd desiring, Который разогревает чувства низким желанием. Но окончательная редакция нам кажется более уместной.
Вот оно же в вольном, но художественном переводе Е.Фельдмана
                         Налейте чашу мне до края,
                       Которой душу доверяя,
                       Я мог бы позабыть в помине,
                       Как женщин хочется мужчине.
                           Мои мечты - в ином полете:
                       Пускай вино не будит плоти,
                       Но пить хочу, как пьют из Леты,
                       И всюду находить приметы
                       Невидимого Идеала
                       Тем сердцем, что перестрадало.
                       Мне взором хочется пытливым
                       Быть вечно в поиске счастливом.
                       Но мне все видится иное:
                       Лицо мне видится земное
                       И грудь, что говорит поэту:
                       Иного Рая в мире нету.
                       Гляжу вокруг себя устало,
                       Где влечь ко многому не стало,
                       И чтенье классиков нимало
                       Не вдохновляет, как бывало.
                       Ах, улыбнись она мне мило,
                       Все беды б, как волною, смыло,
                       И, ощутив бы облегченье,
                       Познал я "радость огорченья".
                       Так средь лапландцев благодарно
                       Тосканец вспоминает Арно,
                       Так в этой Памяти влюбленной
                       Пылать ей Солнечной Короной!

И это полуграмотный текст - великий поэт Китс? А если не подписать его именем Поэта, то по какому разряду определить?

Наполни мне полную чашу
И пусть утоплю в ней я душу свою.
Но прежде смешай вино с зельем, способным
Изгнать Женщину из моих мыслей.
Ибо я не хочу вдохновляющий напиток,
Заполняющий рассудок любовным желанием,
но желаю напиток крепкий,  всепоглощающий,
как когда-то Летейская волна.
Моим   отчаявшимся сердцем (хотел бы я) очаровать
Образ прекрасного,
Который когда-то я наслаждался
Который мое бессвязное воображение заколдовало когда-то,
Но вотще! Я не могу лицезреть
Трогательную нежность этого лица.
Лучезарность этих светлых очей,
Эту грудь – единственный земной Рай.
Взор мой никогда не будет боле благословен.
Ибо все, что я вижу потеряло свою живость.
Не могу я боле с наслаждением изучать
Ни страницы классиков, ни мудрость Музы,
А ведь она знала, как бьется мое сердце,
И улыбкой смягчала его боль.
Я мог бы чувствовать облегчение,
Я мог бы чувствовать «радость скорби».
И как тосканец в снегу
Лапландии мечтать о милом Арно,
Даже если всегда она (муза) будет
Лишь ореолом моей Памяти.

Существует концепция прочтения стишка любителями рифмованного сора, из которого стихи растут. Что Китс однажды встретил девушку весьма красивую и боле не встречал. Чудное мгновение т.с.  И здесь оплакивает «невстречу» боле никогда. Нам же кажется, что здесь описана встреча с Дамой Прекрасной или с Музой, упоминаемой Китсом. Возможно, речь идет о муках перед листом чистой бумаги или о муках достижения Невыразимого. Это весьма характерно для Поэтов, но редко мучит переводчиков.  Если 6 строку Китс действительно написал сначала, как приведено выше, а потом исправил, то это лишнее свидетельство, что его сексуальные проблемы перешли в проблемы метафизические. И частное превратилось в общее.  Общее для великих поэтов.
                     
                          Налейте чашу мне до края,
                       Которой душу доверяя,
                       Я мог бы позабыть в помине,
                       Как женщин хочется мужчине

Пишет поэт Фельдман немножко с акцентом Мимино , плохо владея инверсией.  Но помин (устаревшее ) это память, молитва, список покойных, наконец. Именно на это намекает фраза «и в помине нет». Странный русский язык ...
                        
                       Мои мечты - в ином полете:
                       Пускай вино не будит плоти,
                       Но пить хочу, как пьют из Леты,
                       И всюду находить приметы
                       Невидимого Идеала

Вот именно, сообразил же, что стихи об Идеале. И что Китс боится, что плоть проснется, если Идеал появится, и без вина с ним не справиться.  Но может лучше – Невиданного. И хорошо бы в первой строфе описать какой-нибудь полет контрапунктом к «иному».  И дать академическую ссылку на случай пития из Леты ..
Итд .... набор поэтических пошлостей  вроде говорящей груди..
Но одно место в переводе весьма характерно.
                     
                          Ах, улыбнись она мне мило,
                       Все беды б, как волною, смыло,
                       И, ощутив бы облегченье,
                       Познал я "радость огорченья".


«THE JOY OF GRIEF»
Ossian.
«Оссиан вызвал живой интерес у молодого Гете; ... Оссианическая "радость скорби” при  посредстве  Вертера  сближалась  с "мировой скорбью" (Weltschmerz), и  уже  в  таком  преломлении,  осложненная новым комплексом нравственных идей  и  социального  протеста,  вторая  волна оссианизма прошла по Европе и даже проникла обратно в Великобританию».
Оссиан вызывал интерес и у русских поэтов, Кюхельбекера, Лермонтова нпр. Как бы там ни было, все переводчики дружно цитируют Оссиана так – «радость скорби». Возможно, Оссиан заинтересовал и Пушкина, когда его бессвязное воображение подсказало строчки «упоение ...бездны мрачной на краю». Жаль, что Оссиан не заинтересовал поэта Фельдмана, когда он процитировал его вслед за Китсом – «радость огорчения». Расстояние от скорби до огорчения, как от Китса до переводчика Фельдмана.
Но, опять же в качестве бонуса и дабы не скорбеть об опороченных поэтах, но очиститься ото скверны, обратимся к чуду, стишку Уайльда о Китсе
http://www.online-literature.com/wilde/2295

Вот письма, что писал Эндимион (Китс т.е.)
Той, кого тайно любил и с кем был в разлуке ,
И теперь крикуны на аукционе
Торгуются, делая ставки за каждую бедную исчерканную страницу.

Ах, за каждое биение пульса страсти выставляется
Цена. Я думаю, они не любят искусство,
Разбившее (магический) кристалл сердца поэта,
Которое теперь блеклые глазки  могут  оценивать пристально глядя и  вожделея.

Разве не сказано, что давно
В далеком Восточном городе, солдаты бежали
С факелами в ночи и пререкались за бедные одежды,
И бросали кости за одеяние жалкого человека,
Не зная ни чуда Господня, ни скорби его.,

И к великолепно звучащему переводу,  приведенному в книге
http://bookz.ru/authors/evgenii-vitkovskii/s_entropia/page-11-s_entropia.html, где  автор представляет и Е.Фельдмана, в частности, переводчика этого самого «Эндимиона»

                    Вот письма, что писал Эндимион, -
                    Слова любви и нежные упреки,
                    Взволнованные, выцветшие строки,
                    Глумясь, распродает аукцион.

                    Кристалл живого сердца раздроблен
                    Для торга без малейшей подоплеки.
                    Стук молотка, холодный и жестокий,
                    Звучит над ним как погребальный звон.

                    Увы! Не так ли было и вначале:
                    Придя средь ночи в фарисейский град,
                    Хитон делили несколько солдат,

                    Дрались и жребий яростно метали,
                    Не зная ни Того, Кто был распят,
                    Ни чуда Божья, ни Его печали

Правда, здесь произошли некие смещения акцентов:  что слова любви –  это само собой, но упрекал ли любимую романтик Эндимион в словах любви, или любовь его была  лишена сентиментализма, в который сбиваются часто романтики, нам неизвестно . Но явно, что взволнованные строки правились неоднократно в оригинале Уайльда.  И именно потому, что правились пока не стали идеальными, на аукцион попали.  Другие, написанные взволнованно с налету до аукциона не дожили бы.  Аукцион описан переводчиком со знанием дела, но несколько зловеще.  Сам Уайльд мягко и гуманно заявляет, что фарисеям нет дела до искусства, и тут же рисует портрет фарисея, а не аукциона. Но и бежит Пастернаковского модернизма, «подоплеки», явно появившейся из-за необходимости срифмовать.  Какие подоплеки могут бытъ на аукционе? Купля- продажа и все тут.
Финал сделан совершенно мастерски, хотя сам Уайльд описывает город на Востоке уже без сарказма по отношению к фарисеям, которые стали нарицательными ханжества и лицемерия значительно позже, а до того в граде жили еще и ессеи и саддукеи.
Название «фарисеи» возникло в начале II века до н. э. Слово «Фарисеи» является производным от корня ивр. פרש‎, имеющего значение «отделяться», «обособляться», и означает «отделившиеся».[1] Изначально «фарисеи» было прозвищем (в смысле «отступники», «еретики»), которое они получили от своих противников саддукеев, но затем оно приобрело уважительный оттенок.[2][3]
Переводчик явно отсчитывает время по Новому Завету, а не от Начала времен, а потому представляет историю с точки зрения христианства, обвинявшего евреев в гибели Христа, который к фарисеям относился отрицательно.  В чем сам Уайльд замечен не был, вроде. Безусловно, в том же нельзя обвинить и Е.Витковского, ни боже мой. Но пафос обличения аукционеров в оригинале Уайльда не в ханжестве или лицемерии, а в равнодушном отношении к памяти Поэта.  Вряд ли стоило называть град фарисейским. В конце концов, там и праведники жили.  Не всё тонет в фарисействе.
Но дадим слово самому Е. Фельдману.
— Как сегодня обстоят дела с качеством переводной литературы, которую мы читаем? Говорят, среди молодых переводчиков развелось много халтурщиков.
— Сейчас время такое — много пены. Можно хорошо знать язык, но из текста надо уметь извлекать поэзию. Чтобы произведения воспринимались не как перевод, а как оригинальные тексты. А это умеют немногие. Те, кто делает не книги, а деньги, об этом не думают. Скажу о себе: я «выхварываю» каждую строчку, потому что знаю: за меня это переписывать не станет никто. Как сделаю, так «уйдёт» и останется. Навсегда.
— А нецензурная лексика в нынешних «модных книжках» — это нормально?
— Всё должно быть в меру. Например, переводя Роберта Бернса, я совершенно спокойно употребляю нецензурную лексику, даже выставляю её на рифму. Просто это надо делать умело, со вкусом. В Англии во второй половине XVII века жил такой — Джон Уилмот, второй граф Рочестер. У него есть несколько немногочисленных, но крайне нецензурных вещей. И когда я с этим столкнулся, то специально звонил в Москву переводчику Евгению Витковскому и спрашивал: как всё это передавать? Начну искать замену — потеряю автора. Он сказал: как есть, так и переводи. Меня всегда ведёт автор, и нецензурная речь — как дополнительная краска на палитре художника.

Tags: Киплинг, занимательная филология, критика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments