alsit25 (alsit25) wrote,
alsit25
alsit25

Category:

О тяжелом труде переводчиков поведано слово. Йейтс и творчество Г. М. Кружкова

В восьмом номере ИЛ за 2015 год появилась снова крайне интересные мемуары Г.М. Кружкова, где он опять открывает творческую лабораторию поэта - переводчика. Воспоминания подобного рода читать приятно и возмутительно, но они продолжают тему предыдущей главы,  в этот раз проникновением в творчество великого поэта Йейтса.
https://magazines.gorky.media/inostran/2015/8/8220-serebryanyj-naliv-luny-i-solncza-zolotoj-naliv-8221.html
«ГРИГОРИЙ КРУЖКОВ
"Серебряный налив луны / И солнца золотой налив"
Из опыта переводов У. Б. Йейтса


Нет, быть может, ничего, что подводило бы нас ближе к созерцанию существа поэзии, чем работа над переводами стихов или пусть лишь вдумчивая оценка такой работы.
В. ВЕЙДЛЕ О непереводимом »

И в начале высказаны, хоть  всем известные, но поучительные истины. В конце концов, повторение - мать учения. Журнала еще нет в сети, а здесь нет места для цитирования эссе полностью, но попробуем вдумчиво оценить первую главу для начала. (Писано в 2015 году по горячему следу АС)

Там речь идет об одном из лучших стихотворений Йейтса.


When you are old and grey and full of sleep...

Вот подстрочник автора перевода, с которого начались его раздумья:

"Когда ты, старая, седая и сонная, будешь клевать носом у очага, открой эту книгу и читай, не торопясь, и пусть тебе пригрезится нежный взор, которым когда-то светились твои глаза, и глубокие тени этих глаз.

Тени глаз, это макияж, Йейтс, скорее всего, пишет про тени ПОД глазами, образ бессонницы. «Взор, которым светились глаза», маловероятен, наверно, здесь просто как-бы «нежный взгляд твоих глаз».

Так что уже на уровне подстрочника Кружков косноязычен.

Далее Кружков пишет удивительное - «Передать впрямую столь сложный ход, учитывая ограниченность стихового пространства и неповоротливость русского синтаксиса, практически невозможно».

Во- первых, с проблемой «пространства» при переводах стихов сталкиваются все и всегда, во – вторых, синтаксис, как известно, неповоротлив именно в английским языке, а не в гибком русском, где порядок слов в предложении не закреплен, как в английским. Далее Кружков предлагает «вязать концы», переходя к другим стихам Йейтса или даже биографии поэта, а не переводить конкретное стихотворение. Подобное отношение нам уже встречалось в мемуарах поэта Куллэ, когда он переводил Бродского с английского, ссылаясь на свою якобы биографию дружбы с поэтом и соответственные ассоциации к ней , а не заложенных в стишке.

Вторая строфа:

"Многие любили тебя, когда ты была весела и беспечна (именно так лучше всего трактовать "
moments of glad grace"), и любили тебя любовью истинной или притворной; но лишь один любил скитальческую душу в тебе и любил печали твоего меняющегося лица.

и добавляет - «Вторая строфа тоже представляет трудности, особенно концовка. “Многие любили тебя, когда ты была весела и беспечна (именно так лучше всего трактовать “moments of glad grace”), и любили тебя любовью истинной или притворной; но лишь один любил скитальческую душу в тебе и любил печали твоего меняющегося лица”.»

Нет, не лучше всего, лучше всего трактовать именно так, как написано – мгновения счастливой благосклонности или радостного милосердия, когда старушка, вероятно, была благосклонна к поклонникам. Да и, наверно, как у Йейтса, душу пилигрима, а не душу бесцельного скитальца. Пилигрим, это человек, идущий конкретно в Мекку. Даже в семантике отцов – пилигримов Америки заложена цель, а не просто скитания. Далее Кружков, подпирая ложное слово скиталец (roamer , rover – по английски ) пускается в рассуждения, что Мод, адресат стихотворения, верила в переселение душ, вечные скитания и на этом основании слово правомерно. Скорее всего, это типичный пример вульгарного литературоведения, выводящего стихи из биографии реальных людей. К чести автора он пишет: «Увы, легко это знать; но в стихи вмещается столько, сколько удается в них вместить». Оправдание более чем сомнительное.

И продолжает ничтоже сумняшися:


«Главный образ я все-таки передал, а вот печали, пробегающие изменчивыми тенями по лицу, — ушли; вместо них осталось лишь одно русское слово "тоска":
...Но лишь один любил и понимал
Твою бродяжью душу и тоску
».

Нет, не передал, хотя все вместить в перевод, действительно, нельзя и ненужно. Во-первых «бродяжья» слово оскорбительное, любимая не дворняжка, а бродяжья тоска вообще абсурд. И посему все пространные рассуждения про Фета и ссылки на столь же сомнительные собственные переводы из Йейтса оказались ненужными. Фет Йетсу тут не поможет.

« Справедливо писал Аркадий Гаврилов, замечательный переводчик Эмили Дикинсон: "Перевод английского стихотворения на русский можно уподобить перекладыванию персиков из одной корзины в другую — меньших размеров».

Это утверждение более чем сомнительное, поскольку А. Гаврилов переводчик Дикинсон не только не замечательный, а, напротив, крайне плохой, столь же плохой, как и сам Кружков, переводящий Дикинсон вольным стилем, и персики их обычно оборачивались дурного качества вареньем.

«Перейдем к третьей строфе; тут возникает проблема, пожалуй, самая сложная. "И клоня голову возле раскаленной решетки (камина) прошепчи, вздохнув, что Амур улетел, прошагал по вершинам гор и скрылся среди сонма звезд".
"
Love" с большой буквы по-английски означает "Амур» пишет Кружков.

Нет, не означает. Слово
Love означает то, что означает - Любовь. И, действительно, есть путаница с родом этого слова в персонификации – мужским родом. И тогда надо переводить нпр. как Эрот, а если фривольно, то и Амур или Купидон. И сам Кружков это замечает, противореча самому себе - «Смысл этого слова колеблется между "любовью" и "Амуром" и часто означает скорее некое олицетворение любви, чем античного божка с крылышками».

Но вернемся к тексту Йейтса в подстрочнике Кружкова.

«И клоня голову возле раскаленной решетки (камина) прошепчи, вздохнув, что Амур улетел, прошагал по вершинам гор и скрылся среди сонма звезд».

Подстрочник опять неверен и существенно - правильно …прошепчи, чуть печально о том , как Любовь ушла по горам над головой и спрятала лицо в толпе звезд ( сонм по англ. –
host) . Толпа ассоциируется с толпой поклонников , а горы не простые и близки к звездам.

У Набокова, на которого ссылается Кружков, тоже не очень получилось –


И у огня склонясь, шепни уныло
О том, как унеслась любовь и там
Вверху — прошла, ступая по горам,
И в сонме звезд лицо свое сокрыла.

Не уныло, и если унеслась - то не прошла, разве что устала от быстрого полета, и не в сонме. Уныло и печально - интонации существенно разные, что великий прозаик не может не понимать. Но Набоков понимает, о каких горах идет речь – верху. А Кружкову и Набоков не помог.

И в результате: « русская версия стихотворения»:



На мотив Ронсара

Когда ты станешь старой и седой,
Припомни, задремав у камелька,
Стихи, в которых каждая строка,
Как встарь, горька твоею красотой.

Возможно, это строфа собственных стихов Кружкова кому - то понравится, но Йетс тут явно ни при чем. И можно ли сказать – «строка …горька персиком», к примеру? А не - горчит персиком…

Слыхала ты немало на веку
Безумных клятв, безудержных похвал;
Но лишь один любил и понимал
Твою бродяжью душу и тоску.

Это коротко и ясно, персик превратился в сухой изюм.

И вспоминая отошедший пыл,
Шепни, к поленьям тлеющим склонясь,
Что та любовь, как искра, унеслась
И канула среди ночных светил.

Если вспомнить классификацию бессмертного Безенчука, то« отошедший пыл» уже хоронит пылкую старуху. Но если в прозе Кружков говорит о «Любви», как ее ( его) олицетворении или как об Амуре на худой конец его, то в стишках Любовь уже уподобляется Искре, делая камелек центральным образом былой страсти и полностью посвящая строфу каминной тематике, забыв о Йейтсе.

Однажды мы столкнулись с аналогичной версией перевода этого знаменитого стишка Йейтса. Но трактовка там была другая. Что отразилось в нижеследующей пародии:

Когда ты станешь бабушкой
За прошлые грешки,
То вместе с милым дедушкой
Прочти мои стишки.

О том, когда была ты
Бездонно молода.
А мимо шли солдаты
И шли они туда.

Куда была изящная,
Как этот стих, за миг
И за глаза блестящие,
Воздев на скорбный лик,

Расцвет души блуждающей.
Все думали – сорняк.
А ведь была ты – та еще,
Не износить никак.

Сманить могла дивизию
Уж точно - целый полк
За так или провизию,
За твой – без дна мешок.

Ушла Любовь вершинами,
За нею егеря.
Не соблазнить морщинами,
Стишки писались зря.

Можно было бы написать пародию и на Кружковский опус, но он уже сам спародировал Йейтса этими немудренными стишками.

Уж лучше вариант специалиста по Китсу – С. Сухарева. Но не сильно. Ибо напр как -то трудно припомнить « глубь своего зрачка»

В дремотной старости, у камелька,
Склонив седую голову, раскрой
Вот эту книгу - и припомни свой,
Когда-то ясный взгляд и глубь зрачка;

Как многие - притворно или нет -
Тебя любили, но один любил
Твоей души паломнический пыл
И на лице твоём - печалей след;

И, с грустью угольки пошевелив,
Шепни о том, как обрела простор
Любовь - и устремилась к высям гор,
В толпе бессчётных звёзд лицо сокрыв.


Но посмотрим еще.

«Энгус — бог ирландских мифов, которого во времена Йейтса считали покровителем любви (Master of Love), а также обычное ирландское имя. Так что здесь есть нарочная двусмысленность» – пишет Г.М. Кружков.

Покровитель это тот, кто содержит содержанку Любовь, а Master, это или Хозяин Любви или Учитель Любви. Хотя Богиня – покровительница охоты, вполне возможна. В противном случае, в контексте Любви, действительно, двусмысленность, но иного рода. Однако прочтем вслед за Кружковым сам стишок.

«Я вышел в орешниковый лес, потому что огонь пылал в моей голове; срезал и очистил от коры орешниковый прут и нацепил ягоду на леску. И когда белые мотыльки вились в воздухе и звезды, подобные мотылькам, гасли, я забросил удочку в реку и поймал маленькую серебристую форель».

Подстрочник верен, если не считать, что в оригинале - забросил ягоду, а не удочку, это повторение тоже балладный элемент. Как и слово – орешник. Далее, пропустив историю вдохновения, посмотрим, что же получилось. Тем более, что пришло вдохновение по обычной логике Кружкова. «Решение пришло не раньше, чем я заметил в слове "hazel" просвечивающее сквозь него слово "haze" (дымка, мгла). Значит, и мудрить нечего. "Я вышел в темный лес ночной».


Я вышел в темный лес ночной,
Чтоб лоб горящий остудить,
Орешниковый срезал прут,
Содрал кору, приладил нить.
И в час, когда светлела мгла
И гасли звезды-мотыльки,
Я серебристую форель
Поймал на быстрине реки.

Видно, что грубость подстрочника - «нацепил» - Кружков правильно заменил на – приладил. Но одна ошибка существенна, не «чтоб», а « ПОТОМУ ЧТО», «Because» у Йейтса. Кружковская версия, это версия человека разумного, осознающего причины и следствия, а у Йейтса – действия сумасшедшего. «В первой публикации Йейтс назвал стихотворение "Песня безумца" ("A Mad Song").( ГК.) Именно - «потому что» голова горела, и дальше в лесу начинается сказочная рыбалка. Лучше бы hazel wood перевести литературно – В орешник я пошел в ночи, все потому что лоб горел….и что-нибудь приладить потом…Характерно замечание переводчика «"Я вышел в темный лес ночной..." — звучит именно так, как нужно». Звучит то хорошо, но разносить определения по бокам существительного – это признак дилетанта литературного. И это звучит плохо.


Вторая строфа: "Я положил ее на пол и пошел разжечь огонь; но что-то прошуршало по полу и кто-то меня окликнул по имени. Оказалось, что это была мерцающая девушка с цветком яблони в волосах; она окликнула меня и скрылась в светающем воздухе".

Здесь не кто-то, а что-то, природа девушки сумасшедшим еще не изведана, но дальше это что-то превратилось в девушку,


But something rustled on the floor,
And some one called me by my name.

Это процесс превращения чего-то в кого-то.

Аir редко переводится в лоб, как воздух, а скорее здесь пространство, или настроение, чувства проясняющиеся. Яблоневый цветок эрудированный переводчик опять связывает с реальной Мод, т.е. с сором, из которого растут стихи, не ведая стыда. Это хорошо в примечаниях, если перевод не получился. Brightening (And faded through the brightening air) - это просветленный, а не «светающий». Но это мелочи прозы. В переводе - должно проясниться.


Я положил ее в траву
И стал раскладывать костер,
Как вдруг услышал чей-то смех,
Невнятный тихий разговор.
Предстала дева предо мной,
Светясь, как яблоневый цвет,
Окликнула — и скрылась прочь,
В прозрачный канула рассвет

Наверно можно приняться за рыбу, не уходя домой. Хотя жаль обстоятельности сумасшедшего персонажа до дома рыбку донесшего. Но с кем говорила рыба, ставшая девушкой? Разговор требует двух собеседников, как минимум, а сумасшедший еще к рыбке не обращался. Цвет со светом рифмуют только поэтические старушки. Очень упрощенная версия, которую трудно оправдать биографией Мод. И, наконец, явный повтор on the floor в оригинале.


When I had laid it on the floor
I went to blow the fire aflame,
But something rustled on the floor,

Наверно, Йейтс не зря повторил этот самый пол, и не потому, что не умел рифмовать. Зачем? Кружков ничего не пишет по этому поводу, и костер два раза не поставил на рифму. Это нехорошо. А ведь это наверняка связано с привычками Мод, если следовать логике вульгарного литературоведения.

И тут начинается самое интересное.

« В третьей строфе проблему представляет, прежде всего, концовка. Знаменитые последние строки, которые в англоязычном мире растащены на эпиграфы и заголовки, но которые очень трудно перетащить на русский с сохранением стихотворного размера подлинника (четырехстопного ямба). "The silver apples of the moon, the golden apples of the sun". "Серебряные яблоки луны, золотые яблоки солнца". Считайте сами: "серебряные" — это уже две с половиной стопы; в оставшиеся три слога "яблоки солнца" — ну никак не влезают.
Однажды, будучи по делу у Владимира Владимировича Рогова (речь шла как раз о переводах Йейтса), я обмолвился, что, хотя стихотворение про Энгуса еще не перевел, но уже придумал вариант концовки:

Серебряный налив луны
И солнца золотой налив.

Немедленно переводите все целиком, иначе я у вас это украду, пригрозил Рогов. Я вернулся домой и с перепугу закончил перевод. Закончил и послал по почте Рогову. Ответ пришел в форме поздравительной телеграммы (до сих пор храню). Правда, потом вдогонку приехало письмо с множеством замечаний... Разумеется, я не раз правил текст и до сих не всем там доволен, но последняя строфа, по-моему, звучит чисто, и концовка убедительная
».

В. Рогов и сам переводчик уровня Г. Кружкова, поэтому удивляться тут нечему. Подстрочника третьей строфы поэт не приводит, полагая, что там раздумывать нечего, приходится самому.

Though I am old with wandering
Through hollow lands and hilly lands,
I will find out where she has gone,
And kiss her lips and take her hands;
And walk among long dappled grass,
And pluck till time and times are done
The silver apples of the moon,
The golden apples of the sun.


Хотя я постарел в блужданиях
По впалым странам и холмистым странам,
Я найду, куда она ушла,
И поцелую в губы и возьму за руки,
И поведу по крапчатым долгим травам,
Срывая, пока не кончится время,
Серебреные яблоки луны,
Золотые яблоки солнца.

Рифмы – lands/ hands; и done/moon/sun


Получилось вот что:

Пускай я стар, пускай устал
От косогоров и холмов,
Но чтоб ее поцеловать,
Я снова мир пройти готов,
И травы мять, и с неба рвать,
Плоды земные разлюбив,
Серебряный налив луны
И солнца золотой налив.


Сразу возникает вопрос - почему снова пройти? И почему разлюбив земные? Рыбка в первой строфе вполне земная. Да и яблоки, скорее всего, тоже, если вспомнить золотые яблоки Гесперид, на берегу Океана, на самом краю земли. А ведь тоже миф. И, скорее всего, не менее образованный Йейтс отсылает именно к этим яблокам… Так-что не все так просто и до финальных хрестоматийных строчек. Хорошо, что в русском ассортименте есть« золотой налив», но ведь есть еще и «антоновка»! И рвут их не с неба. Яблоки золотые, потому что налиты солнечными лучами, а серебренные - ночными, лунными. А Луна отвечает еще за приливы, кроме налива. А еще есть инструкция: «Разливные аппараты ежедневно после окончания налива пива промыть осветленной хлорной водой». Мы имеем дело с полной семантической глухотой. Если бы Йейтс хотя бы сказал «яблоко луны», «яблоко солнца», то это метафора, где солнце и луна уподоблена яблоку, но нет, там яблоки или другими словами, по такой аналогии – плоды земли, плоды солнца, плоды луны.
И главный вопрос – финальные строчки Йейтса давно «разобрали на заголовки и эпиграфы», а почему никто не разбирает вариант Кружкова? Что тут не так?

То, что самому автору находка нравится, это понятно. Что коллеге Рогову тем более. Но кто занимается этим в Иностранной Литературе? Есть там образованный редактор раздела импортная поэзия? Предыдущий номер, посвященный португальцам, наполовину отдан некоей Фещенко – Скворцовой, по сравнению с которой Кружков просто Шекспир. Понятно, что с португальского мало кто переводит, а номер делать надо. Но не такой же ценой!
Tags: занимательная филология, иностранная литература
Subscribe

  • Р. М. Рильке Сонет к Орфею 2. 22

    О, несмотря на судьбу: великолепие изобилия бдением нашего бытия в парках бьет чрез край стократ - или как у людей из камня рядом с завершением под…

  • Р.М. Рильке Сонет к Орфею 2.21

    Пой, мое сердце, сады, которых не знаешь; будто бы ваза с теми садами стоит, ясная, словно сама вода. Воды и розы из Исфахана или Шираза - пой…

  • Р. М. Рильке Дуинская элегия IX

    Ну почему, когда доходит дело до нашего бытия, тогда лавр, который чуть темнее, чем остальное зеленое, чуть волнистый на каждой стороне листа (как…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments