alsit25 (alsit25) wrote,
alsit25
alsit25

Category:

Предисловие к выходящей книге А.Куликова ( анонс) - продолжение

Остается догадываться, какая работа напряженной мысли поэта стоит за этими стихами. Но запомним эту «божью ночь», потом она появится в стихотворении «Павел в Коринфе», может быть лучшем в удивительном библейском цикле.

          А пока заметим необычные названия многих стихотворений – шадреш, арабески, (господи, со времен Гоголя, кажется так никто не говорил), катрены, офорты … ну хоть понятно почему регтаймы, век джаза...

Вот что Куликов ответил однажды на вопрос, что такое шадреш :

«Шадреш от португальского xadrez. Композиция каждого шадреша подобна шахматной партии. В шахматной партии есть внешний план - то, что происходит на доске. Но есть и внутренний - то, что остается за доской (несыгранные варианты, замыслы, скрытые угрозы и т.д.). В шадрешах события излагаются по такому же принципу - через ходы - сюжетные точки. Автор и читатель видят события неодинаково, поскольку у них не совпадают внутренние планы. То, что известно автору, не известно читателю. И наоборот».

      

         Здесь Куликов, как говорится, приоткрывает творческую лабораторию, и понять ход его мысли трудно, но поэты потому и поэты, что мыслят иначе, чем читатели. Главное, что собственно в стихах шахматная партия сыграна вполне понятно, Что же касается совпадения планов… Читают стихи подобного уровня, чтобы присвоить события в жизни или воображении автора, совершенно неизвестные читателю досель. Что интересного в том, что уже и так знаешь…нам бы и в голову не пришло просчитывать строки или комбинации фигур речи, но вот о чем же там, в этом «Шадреше одной ночи», вызвавшем вопрос читателя? А там о прощении, и спасении или о том, что ни прощением, ни спасением, ни утешением поэзия не занимается.

А вот не спится отчего-то.
Не оттого же, что во мгле
бегут столбы, как жены Лота,
меняя тени на стекле?

          В столб превратилась одна жена Лота на пути из гибнущего Содома, но в мире действительно много женщин. Наверно, именно с того все – таки и не спится. Поэзия ничего и не осуждает, хотя поэтам не спится, особенно, когда посетил сей мир в его минуты роковые, и ты участник событий, проходящих через сердце каждого, даже если сам не стреляешь. Вот стихи уже достойные хрестоматии литературы любой страны:

- А где отец? – Да на войне.
- Тогда я подожду, пожалуй.
- Да я разогревать устала.
Садись, поешь немного. – Не.
И поглядел в окно. В окне –
заросший двор, и там, у тына,
о чем-то явор и калина
все время шепчутся. – Ты сам
стрелял сегодня? – По кустам.
Так что душа моя невинна…

          Впрочем, автору этих строк из всех шадрешей нравится больше всего «Шадреш предновогодний». Со времени написания «Горбунова и Горчакова» не приходилось встречать стихотворения - диалога. А ведь это крайне изысканное искусство. Что может быть лучше прямой речи и метафор о речи, как в стихотворении «Иванов, Семенов, Борменталь»:

Распластанный, голый, ничей, весь в наколках и швах.
Нишкните, глаголы! Здесь хватит наречия «швах».
А впрочем, а впрочем, забыв о наречии «жаль»,
«Живучий, ублюдок!» – промолвил хирург Борменталь.
Сказал, как отрезал ненужные метры кишки.
Спустился во двор, подбирая к ступенькам шажки.

        Здесь примечательно, что в ряду фамилий последняя не противопоставлена двум первым, как в собственно тексте повести, откуда этот Борменталь появился. Нет, конфликт переводится в иные сферы:

но ангелы белые к ангелам черным гурьбой

уже подлетают, уже вызывают на бой

       Возможно, это отсылка к Тертуллиану или Иоанну Златоусту. В любом случае, события всем известные переводятся на уровень давно забытый, но куда мы следуем за поэзией подобного рода.

       И тут же прелестнейшие стихи, вывязанные искусными спицами мастера и тоже с интертекстовой игрой, признаком поэзии интеллектуальной (а мы помним, что поэт это и «философ, и историк») и на этот раз нас отсылают к Мопассану, при этом психологическая проработка образа этого самого доктора Марешаля вполне достойна строк цитируемой прозы. Этим искусством владел, к примеру, великий английский поэт Т. Гарди. Теперь встречается редко.

Играет доктор Марешаль

в белот у друга,

а Марешальша вяжет шаль

и ждет супруга.

Мелькает крыльями амур,

а также спицы -

и здесь, и там сплошной ажур

у мастерицы….

      

        Мы приближаемся к стихам, которые могли бы написать Ахматова, таким как ее « Рахиль », или Пастернак - «Стихи к роману» или Бродский - « Исаак и Авраам» и «Сретенье», а именно к «библейскому» циклу нашего поэта. Собственно говоря, об этом цикле можно сочинить книгу объемом с предлагаемый читателю сборник, и, вероятно, она когда – нибудь появится, но мы ограничены объемом предисловия, и будем надеяться, что читатели сами оценят эти стихи,

    Посему, обратим внимание на самое заманчивое стихотворение цикла или даже всей книги - «Павел в Коринфе». Посмотрите, как здесь расцвели «Цветы Зла» французских символистов, но в совершенно иной эстетике и даже этике, подобное можно найти и в медовых стихах Мандельштама.

6

И только когда подошел, стало ясно,

В чем дело: устав от ярма и жары,

Пал вол, и стервятники выели мясо,

А солнце, скатившись с высокой горы,

Очистило кости, как терн от коры,

От гнойных остатков. И в этой колоде

Рой пчел поселился с заботой о меде.

Гудение их я и принял за стон.

Как будто, тоскуя в ярме по свободе,

Вол громко стонал, прежде чем умер он.

7

А это гудели рабочие пчелы,

В свой дом возвращаясь от злачных полей…

Уныние – грех. В этот час невеселый,

Ясон, не печалься о плоти своей.

Рабочие пчелы давно уже в ней –

Любовь, милосердие, вера, терпенье.

А боль… Что же боль? Знак иного рожденья.

Рожденья безгрешной сыновней души.

Мария стонала от боли, колени

Разжав, на соломе, в пещере, в глуши.

Воистину христианские стихи, не правда ли?

И вдруг, следуя за Савлом, превращающегося в Павла:

                  Дело было не в нем.

А в том, что победная тьма за окном

И тьма в бедной комнате были едины

В тот миг, когда неба разверзлись глубины

И гром прогремел, как тогда, на пути

В Дамаск, когда, пав на осклизлую глину,

Он ползал, как червь, свет не в силах найти.  

         Это стихи о божественной природе темноты, ибо свет на земле недостижим, даже в откровениях, но вполне возможен в стихах подобных «Павлу в Коринфе». Здесь мысль, посещавшая гениального Блейка, что тьма отнюдь не дьявольской природы, и Толстовская, что Павел по сути исказил учение Христа, как и вся построенная им Церковь. Да собственно Куликов говорит это без обиняков:

что из глубин холодных сфер

касается травинки каждой

не кто иной, как Люцифер,

пославший людям Караваджо

Но именно в стихотворении «Караваджо», которое тоже неотъемлемая часть «библейского» цикла, появляется мысль о божественной природе художника и свет там ключевое слово:

5

Свет из растворенного окна,

За которым ветер ходит, вея,

Луч и жест, призвавшие Матфея,

Черного душой, как Сатана.

Свет, встающий плотно, как стена,

На пути осенней непогоды.

Свет, пронзивший тучи, будто воды

Иордана павшая Полынь.

Свет незамечаемых святынь,

На которые щедра природа.

             А часто повторяемое в стихах Куликова «дело не в этом» совпадает с мышлением гениального Фроста, впервые нашедшего себе аналог в русской поэзии. Уже этого достаточно, чтобы числить по разряду выдающихся поэтов того, чьи стихи следуют за этим предисловием.

Tags: новая поэзия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments